Siren Song / Песнь сирены

— Ты знаешь о картине в каюте капитана? С женщиной? — Ага, знаю. А что с ней? Ох, гвозди. — Кто она? — Чонин передал коробок с гвоздями Чанёлю, наблюдая за работой высокого парня, заменяющего поврежденные доски на стенах трюма. Столкновения с другими судами случались слишком часто, чтобы он успевал все починить, но Чонин всегда помогал Чанёлю в проведении ремонтных работ на корабле. Он был уверен, что Чанёль не помнил его имени, но все было в порядке — он был достаточно интересным и всегда был готов научить Чонина всему, что он знал о ремонте кораблей. Даже если все, что Чонин мог сделать в данный момент, это смотреть, учиться и подавать нужные предметы. Рыжеволосый пират молча раздумывал, куда вбить гвоздь. — Не знаю, должен ли я говорить тебе. Если капитан не сказал сам, может быть, он пока не хочет, чтобы ты знал об этом. — Она его возлюбленная или что-то подобное? Чонин не ожидал, что Чанёль засмеется, уронив гвоздь на пол. Он повернулся в сторону Чонина, прежде чем слегка похлопать его по колену. — Я не могу сказать тебе, кто она, но могу сказать, кем она не является. И она не его возлюбленная уж точно. — Ладно, — он передал гвоздь обратно, и Чанёль принялся забивать его в борт. Чонин зажал уши от резкого звука, вновь убирая руки, как только доска была надежно прикреплена к стене. — Я знаю капитана Кенсу уже в течение трех лет, или около того, с тех пор как Сирена спустилась на воду. У него никогда не было возлюбленных. Конечно, он слишком занят для этого сейчас, но раньше? Странно. Я имею в виду, ты же видел его лицо. — Ммм, — Чонину нечего было сказать. Да, он видел лицо капитана. И он целовал его каждую ночь с момента своего поднятия на этот борт. Чанёлю не нужно было знать об этом. — Он не говорит тебе многого, не так ли? — Чанёль встал и взял свои инструменты, держа в свободной руке металлическое ведро и пошел по коридору. Жестом он позвал Чонина вслед за собой, но мальчику потребовалось время, чтобы подняться. — Он вообще мне ничего не говорит…

***

С самой первой стычки набеги на другие корабли оставались для Чонина непримечательными. Он проводил несколько часов, сидя в каюте капитана, глядя на дверь, или на потолок, или на пол, или в окон, поигрывая с перьями и кинжалами, выстукивая песни по столу, в ожидании кого-то, кто придет за ним с новостями об успешном рейде. Сейчас это почти вошло в норму, проводить часы за столом капитана, зная, что с остальной частью команды все в порядке, и ждать их возвращения. Он хорошо знал, как сильно вооружен весь экипаж, и насколько беспомощным может быть большинство Сапфировых моряков. В самом деле, первое судно, с которым они столкнулись, было исключением, а не постоянным примером, и во всех остальных случаях нападения ограничивались только легкими ранениями, а экипаж возвращался относительно быстро. Иногда казалось, что это было так же просто, как ходить на рынок за продуктами. Чонин задавался вопросом, каково это — быть частью нападающей команды хотя бы изредка, но он быстро отбросил этим мысли, вспомнив, что в действительности ему придется использовать на ком-то оружие. Он чувствовал себя уже довольно освоившимся в его новой команде, но не настолько вжившимся, чтобы убивать кого-либо от ее имени. Во время одной конкретной схватки, дверь каюты капитана распахнулась с такой силой, что Чонин сразу схватился за кинжал, со странным удобством расположив перо в руке. Однако, это были всего лишь Сехун и Чондэ, тащившие в руках сундук. — Мы вернулись, — ухмыльнулся Чондэ, выхватывая ношу из рук Сехуна. «Довольно необычно, » — подумал Чонин. Как правило, только Кенсу приходил за ним. — Осмотри его — мы нашли этот сундук в каюте капитана того корабля, но он закрыт. Ты же умеешь взламывать замки? — Умею, — Чонин встал, чтобы получше разглядеть его. Он был красиво украшен узорами, выгравированными на всей поверхности, и небольшими камнями, инкрустированными в древесину. В нем, вероятно, содержалось нечто невероятно ценное. — Так почему бы тебе не попробовать открыть его? Он выглядит слишком красивым, чтобы просто разбить его, открывая, — Сехун согласился с Чондэ, подняв свое оружие для выражения точки зрения. Чонин не хотел представлять себе довольно грубую шипастую булаву, которую Сехун носил, стоящую рядом с таким прекрасным сундуком. Небольшой кусок проволоки крепился шарнирами в задней части сундука. После того, как он осторожно принял ларец из рук Чондэ, Чонин поставил его на стол и снял проволоку. — К счастью, она была здесь, иначе я должен бы был найти что-то еще, чтобы открыть его, что-то похожее на… часть вешалки. — Мы нашли его в шкафу, — Чондэ поднял брови, наблюдая за Чонином. — Сделка — если сможешь открыть его, получишь все, что находится внутри. Сехун запротестовал, но Чонин уже согласился с излишней готовностью. Он принял вызов. Ну и здесь был свидетель, необходимый для заключения сделки. Чонин удивился, умудрившись пропустить звук цоканья сапог ниже по коридору. — Я сказал вам двоим привести Чонина, чтобы он мог помочь с переносом добычи, — Кенсу нахмурился сборищу вокруг стола, но Чондэ только с энтузиазмом остановил его. — Но посмотрите! Он собирается открыть этот сундук! Чонин слегка занервничал с появлением капитана в числе своих зрителей, но спокойно принялся манипулировать проволокой так, как ему это было нужно для отпирания замка. Это была кропотливая работа, которая требовала большой концентрации, и, казалось, это отразилось на его лице, даже Чондэ притих, позволяя Чонину спокойно выполнять свою работу. Потребовалось некоторое время, и почти в самом конце Чонин уже захотел взять булаву Сехуна и завершить все быстрым ударом, но удовлетворяющий щелчок, наконец открывшегося замка был музыкой для ушей Чонина. Он осторожно приподнял крышку, моргая в удивлении от сверкающих драгоценностей, лежащих внутри. — Удивительно! Что там, Чонин? — Драгоценности, — вздохнул Сехун. — Почему мы позволяем ему забрать все? Я тоже мог бы сделать это. — Ты бы ничего не сохранил. Просто бы отдал одному из своих любовников на берегу, — плотник состроил глазки Сехуну, который ударил его ногой в голень. Капитан Кенсу молча наблюдал за Чонином, как и в то время, пока младший открывал сундук. — Я возьму это. — Чонин вынул небольшое золотое ожерелье с самого верха коробки, украшенное мелкими камнями разных цветов. Оно было красивым, как радуга на цепочке. Оно заставляло Чонина чувствовать себя счастливым при одном взгляде на него. — А вы двое поделите остальное между собой. — Я заберу сундук, — многозначительно произнес двум возбужденным пиратам, копающимся в сокровищах, Кенсу. — Понял, капитан. Мы принесем его сюда позже, — после этого Чондэ ушел, держа коробку вне досягаемости Сехуна, пока младший преследовал его. Их шаги стали затухать, когда они спускались вниз по деревянному коридору, смеясь и ругаясь (хотя последним все-таки был Сехун, а не Чондэ). Кенсу с интересом наблюдал, как Чонин надевал ожерелье. Это выглядело довольно забавным, что-то настолько великолепное и, очевидно, дорогое, против изношенной рубашки Чонина и его небольшой груди. Он почувствовал себя крестьянином в мантии короля в этот момент, но как только кончики его пальцев начали поглаживать драгоценные камень и золотую окантовку, в его груди появилось какое-то теплое чувство. — Ты имел право на все, что было в этом сундуке. Ты заключил сделку, — сказал он, глазами следя за пальцами Чонина, продолжавшими ощупывать ожерелье. — Мне понравилось оно, — прозвучало в ответ. И капитан больше ничего не спрашивал, только тихо наблюдал за ним некоторое время, прежде чем, в конце концов, распрощаться. Чонин остался наедине со своим ожерельем в каюте капитана, в конечном счете, пряча его под подушку и отправившись помогать другим пиратам с последней добычей. Это были снова фрукты, и они были тяжелыми, но Чонин и не возражал. Капитан Кенсу нашел ожерелье в ту же ночь, как только они отправились спать, Чонин забыл, под какую именно подушку он спрятал его. В ответ он лишь мог виновато улыбнуться, когда Кенсу положил драгоценность в ящик тумбы. Ящик, в котором Кенсу хранил множество своих собственных сокровищ. Чонин предположил, что и сам он был частью владений капитана.

***

Всякий раз, когда Чонин улучал свободную минутку, он доставал свое ожерелье и носил его, просто сидя в каюте капитана. Это поднимало ему настроение — никогда раньше он не носил чего-то настолько дорогого, и один из десятка драгоценных камней, которые были в ожерелье, наверняка стоил больше, чем сам Чонин. Сундук просто стоял на столе Кенсу, не используемый ни для чего, но сам Кенсу настаивал на том, что достаточно скоро для него найдется применение. — Ничто не будет в сохранности, пока у нас хотя бы не будет ключа, чтобы закрыть его, — и конечно же он был прав. Чонин видел Кенсу, проводящим большую часть своего времени в своей каюте или на верхней палубе. Их время нахождения в каюте, как правило, никогда не пересекалось, за исключением ночи, но в один прекрасный день, когда Чонин вышел, помогая Лухану сменить паруса, Кенсу сидел за своим столом, глядя на картину на стене. Чонину никогда не нравилось смотреть на нее, он боялся ее осуждающего взгляда, но из-за мягкости в выражении лица Кенсу он больше не чувствовал ничего подобного. На самом деле, Чонин мог бы поклясться, что видел тень меланхолии на лице своего капитана, которое он нашел довольно смущающим. Он должен был спросить. — Капитан, кто она? Кенсу не ожидал компании, судя по тому, как он напрягся, прежде чем снова выдохнуть при звуке голоса Чонина. Он не ответил сразу, но когда он это сделал, его голос был странно вялым. — Моя мать. Ох. Теперь, когда Чонин снова взглянул, он увидел сходство между женщиной и его капитаном. Они оба имели странную потустороннюю красоту, хоть и не в эльфийской смысле, каким был Лухан. У них были эти большие глаза и пухлые губы, чьи уголки были чуть-чуть опущены. Он задавался вопросом, почему же раньше он никогда не замечал сходства — возможно, потому что нелюбовь к каждому взгляду на картину заставила его избегать ее. — Она очень красива, — потому что это действительно было так. Длительное молчание со стороны капитана. Чонин неловко застыл в дверях. — Она умерла. — Сожалею, — он не знал, почему сказал это, но лишь оно казалось правильным на данный момент. Он тоже знал это чувство, но не хотел переводить разговор на себя. Кенсу вообще не смотрел на Чонина, оставив свой взгляд на настенном портрете. — Прошло три года… Что ж, это создало целый новый мир вопросов, которые Чонин хотел задать, но знал, что никогда не сможет. Кенсу, казалось, собирался сказать что-то еще, но в этот момент дверь каюты капитана распахнулась. Бэкхён стоял, глядя на капитана и Чонина, покраснев от смущения, довольно быстро сообразив, что он что-то прервал. — Корабль на горизонте, капитан. Мы нападаем. — Понял, — и Бэкхён ушел. Кенсу открыл ящик своего стола, чтобы достать свое оружие — ножи, мечи, весь набор, который он прикреплял по всему своему телу. Чонин направился к столу, чтобы так же занять свое обычное положение. Капитан Кенсу слегка коснулся его руки со строгим выражением лица, но колеблясь, будто собираясь сказать что-то очень важное. Он оглянулся на картину, прежде чем положить руку на лицо Чонина. — Будь осторожен, — и он ушел. Ох, да, Чонин будет осторожен, он всегда был осторожен. И он не должен проронить ни слова, учитывая, сколько всего было у него на уме. Взяв ожерелье из прикроватного столика, он позволил украшению соскользнуть на шею и сел за стол, кончиками пальцев поглаживая пернатые кинжалы, посматривая на женщину на стене. Мать капитана. — Кем же ты была? Он знал, что нарисованные рубиновые губы не дадут никаких ответов. Это был красиво выполненный портрет, будто сама краска была живой и дышала. Глаза женщины сохраняли столько вопросов, сколько у Чонина было для нее, и в тишине он почти чувствовал странный, бессловесный разговор с покойной матерью своего капитана. Черты ее лица теперь казались мягче, более знакомыми и менее жесткими. Ее глаза были менее предвзятыми и больше беспокоящимися, ее рот не был надут от обиды, просто сохранял маску безразличия. Чонин попытался представить, как она по-матерински ухаживает за ребенком с улыбкой на лице. Это не совсем работало, возможно, потому, что он едва мог представить себе такое же лицо у Кенсу, но лицо женщины, очевидно, скрывало свои секреты за этим суровым выражением. Кенсу, определенно, был похож на свою мать. — Кто он? Он провел много времени, играя с ожерельем и глядя на портрет матери Кенсу. Он изучил каждую его деталь, как если бы это помогло ему лучше понять своего капитана. Богатые драгоценности в тон платью, густые черные волосы, великолепный драгоценный камень на шее. Драгоценный камень особенно привлек внимание Чонина. Это было вырезанное сердце, которое, казалось, блестело всеми цветами радуги. Оно немного напомнило ему его новое ожерелье, с сияющими цветами и тонкой цепочкой яркого золота. Камень был так же красив, как женщина, носившая его. Шаги на верхней палубе — обычно Чонин не мог их слышать из каюты капитана, но теперь они были слышны. Тяжелые, яростные — нарушитель? Или просто остальная часть его экипажа, переносящая добычу так быстро, как только можно, чтобы поскорее убраться отсюда? Он взял фиолетово-синее перьевое лезвие, рисуя воображаемые картины на поверхности стола кончиком пера. Это было немного похоже на кисточку, по крайней мере, так Чонин себе ее представлял. Он снова потерялся в мыслях, раскрашивая портрет перед собой. Мать Кенсу, элегантно сидящая в кресле, легко позирующая, чтобы сохраниться в масле. Он едва заметил, что корабль начал движение. Обычно кто-то приходил к нему, чтобы оповестить его о завершении рейда. Слегка кивнув картине и крепко сжав кинжал, Чонин открыл дверь каюты капитана как раз вовремя, чтобы услышать оглушительный крик с верхней палубы. — ЧАНЁЛЬ!