Siren Song / Песнь сирены

Лухан говорил одно и то же в течение нескольких дней после того, как Сирена покинула Опаловый берег. — Думаю, мы попадем в летние бури. Погода так долго была прекрасной, а лето таким жарким в этом году. Они могут прийти в любой день. — Хорошо-хорошо, господин метеоролог, — Сехун сразу же был утихомирен другим навигатором за обедом, указывая на склонившегося Цзытао, которому, казалось, было интереснее играть со своим картофелем, чем есть его. Обстановка казалась теперь абсолютно другой после смены экипажа да и вообще всего, что произошло, но по крайней мере Лухан с Сехуном вели себя как обычно. Минсок тоже пытался поддерживать обычную атмосферу за исключением немного большего внимания к Цзытао («Ему нужно время, чтобы обустроиться и привыкнуть», — сказал он остальным. — «Прямо сейчас он слишком сильно зависит от Ифаня, и пока это хорошо, но Цзытао должен доверять всем нам.») С самим Ифанем у них не было таких проблем, тот счастливо осматривал корабль и ремонтировал его части при каждом удобном случае. Он был грубым человеком, и, хоть и не таким бодрым как Чанель, в новой обстановке уже плавал как рыба в воде. После того, как они оставили Чанеля и Чондэ, особенно им не хватало их игривой энергии, но бесконечный поток лепета Лухана, казалось, пытался компенсировать это. Ну и к этим попыткам явно относились и все его катапультирования овощей на лицо Сехуна. Чонин вел себя тише, чем обычно, а остальные и не заставляли его слишком много говорить. Он больше не был любопытным объектом на борту судна, новым мальчиком, тем чудаком. Собственно сейчас он был членом экипажа, а не сбитым с толку ребенком с несчастным выражением лица. Было приятно, но и в какой-то мере странно. Уже после отплытия или, возможно, даже раньше, Чонин перешел от состояния полностью ошарашенного мальчика, которого он теперь видел в лице Цзытао, и принял звание «пирата» от трех бывших членов экипажа. Цзытао и Ифань не знали об обстоятельствах вступления Чонина на корабль, пока вдвоем же не пристали к нему. Чонин тщательно опускал некоторые детали. Как и другую сказку, которую он слушал в последнее время. Сказка о непреклонном пиратском капитане, чьи глаза не знали сожаления, а губы были пропитаны едким ядом гнева и горькой мести. Чья холодная внешность скрывала пылающий огонь внутри, выдаваемый только мерцанием в темных глазах при свете ламп, и тепло, которое Чонин чувствовал, когда ощущал прикосновение его губ. Кенсу был не особо разговорчив в эти дни, но теперь Чонин знал, что его не нужно подталкивать. Он достаточно сказал тогда на берегу, и, вероятно, подтверждал свой статус капитана. — Скорее всего, он беспокоится о тебе, — сказал ему Минсок однажды вечером, когда Чонин помогал готовить ужин. Это был первый раз, когда Чонин остался наедине с рулевым и он наклонился к Минсоку во время работы. — Не знаю даже, почему. Сехун — единственный, о ком стоит беспокоиться после того, как он попал в ту небольшую аварию в багажном отделении. Минсок рассмеялся, но его взгляд был больше направлен на Чонина, чем на овощи в его руках, так что младший понял, что настало время слушать. — По правде говоря, я действительно думаю, что он волнуется о тебе. Он так долго пытался держать тебя в безопасности, а теперь… теперь ты подвергаешь себя риску ради нас. Ради него. Это заставило Чонина чувствовать неловкость, когда Минсок говорил ему такое в то время, как они имели дело с овощами и острыми инструментами, словно он не думал, что Чонин может… дрогнуть. Что-то внутри него скрутилось от мысли, что капитан беспокоится о нем. Да, он тоже был взволнован из-за их следующего нападения, но он пытался просто позволить этому случиться и постараться не паниковать. По вечерам он доставал короткий меч, подаренный ему Чунменом, из-под кровати, пробегался пальцами по рукояти с драгоценностями и пытался представить себя в гуще боя, сражаясь за дело своего капитана. Это заставило его сердце подскочить и замереть, но он не был уверен, из-за чего. — Знаешь, Чонин. Держу пари, что если бы мы не оставили Чанеля и остальных на берегу, капитан попытался бы заставить тебя остаться на земле с Чунменом. — Сокровища остаются на берегу, — пробормотал Чонин, концентрируясь на нарезке особенно бунтующей моркови, пропуская смешок Минсока. Рулевой покачал головой. — Ну, все-таки ты немного особенный — никто не охранял каюту капитана до тебя, ты знал об этом? Ее просто оставляли, — он улыбнулся, когда Чонин напрягся. — Не знаю, в чем, но ты определенно другой. О, конечно же Минсок не знал. Он не знал и половины из украденных поцелуев, их близости, в которой эти двое спали в последние дни, из их молчания, когда они лежали, прижав руки друг к другу так, словно их ладони целовались. Чонин не знал как, но несмотря на все закрытые двери и секреты, Кенсу был способен создать между ними нечто более интимное без единого слова. Минсок не знал. Никто не знал. Иногда Чонин не мог не задуматься, почему. Возможно, это должно было защитить репутацию Кенсу как капитана судна или, возможно, разговора об этом даже не заходило, и оба они были совершенно довольны тем, что остальные не задают тех вопросов, на которые у них самих не было ответов. Или, возможно, Чонин чувствовал странные острые от ощущения от сохранения тайны. Он действительно не знал. — Прости, — Минсок взял несколько овощей у Чонина и быстро нарезал их, прежде чем бросить в кастрюлю. — Если ты не хочешь, мы не будем говорить об этом. Что насчет следующего сражения — ты готов? — Готов, как и все остальные, — это было не совсем ложью, хотя неуютно журчащий живот Чонина говорил об обратном. Его меч был столько же опасен, сколь и красив, и скоро он в первый раз увидит бой. — Ты не боишься? Справишься с мечом? — Конечно. Я же пробыл с флотом Сапфира несколько дней. Выражение Минсока смягчилось, хотя, возможно, это лишь тепло кухни размывало все четкие грани. Он протянул руку, чтобы погладить младшего по плечу. — Ты так говоришь, но на самом деле ничто не сможет подготовить тебя приставить лезвие к горлу в первый раз. Остальные поддержат тебя, но помни о своих границах. Когда он помог с рагу, Чонин подумал, что капитан Кенсу явно имел границы в разговорах.

***

Днем позже на палубе, когда голубое небо стало переходить в торжественно серое, он услышал голос. — Чонин, — холодок пробежался по костям Чонина не от дующего бриза, а от человека рядом с ним, одетым в пальто и сапоги на низком каблуке. — Ах, простите, капитан. Обычно вас нет на палубе в это время. — Но ты есть, — и словно этого объяснения было достаточно, капитан занял место рядом с Чонином, перегибаясь через борт корабля с отрешенным выражением лица. Блестящие небо и волны тускло-серо отражались в глазах Кенсу. — Вы в порядке? — это был глупые вопрос, но он чувствовал, что должен был спросить. Кенсу не ответил. — Ты проводишь много времени на палубе. Всякий раз, когда ты не помогаешь другим, ты здесь, — он провел рукой по борту Сирены, раскрыв ладонь, но его лицо все еще оставалось нечитаемым. — О чем ты думаешь, когда смотришь отсюда? Выглядишь почти как птица в клетке. Что-то в словах Кенсу ужалило Чонина прямо в грудь, но возможно, это был сам тон, с которым их произнесли. Как и сам капитан, он казался почти… прискорбным. — Я не ищу ничего. Я смотрю вперед, — Чонин протянул руку как и Кенсу, растопырил пальцы, позволяя ветру проходить сквозь них. — Я не много думаю, но вижу достаточно. — Хотел бы я делать то же самое, — капитан опустил руку. — Всякий раз, когда я стою здесь, я могу лишь оглядываться назад. — Разве вы не видите этого? Приключения, свобода… надежда? — Чонин слабо улыбнулся. Океан открыл для него множество путей, побег из старой жизни, новые приключения, новые… ну, еще кое-что новое, чем бы оно ни было. В ответ лишь вздох или, возможно, просто ветер. — Я уже не смею надеяться на многое, — Кенсу слегка постучал ногой по лодыжке Чонина, но не повернулся к нему лицо, вместо этого продолжая смотреть на океан. — Я не знаю, как ты видишь в нем так много всего — все, что вижу сейчас я — серость, вода и ветер. — Возможно, мы видим одно и тоже, но вы просто недостаточно внимательно вглядываетесь? Капитан снова не ответил, просто наблюдая за облаками. Молчание между ними не было комфортным, но и не было неудобным. Это была просто… тишина. Не легкая и воздушная или тяжелая и душащая, но скорее как весенний пиджак, накинутый на плечи. Чонин чувствовал ее, но она его не ограничивала. На самом деле нет. — Мне сказали, что пока мы были на берегу, ты провел много времени с уличными мальчишками в переулках, — каблук Кенсу щелкнул на деревянной палубе, возможно, наткнувшись на гвоздь в досках. — Может, тогда ты и оглядывался назад? — Вперед, — улыбка Чонина расширилась, когда он вспомнил о своих крошечных друзьях с Опалового побережья. Веселые девчонки и беззаботные парнишки, беснующиеся по аллеям, вместе трудящиеся, ловящие рыбу в доках, чтобы каждый мог провести еще одну ночь без урчания в животах. — Всегда вперед. Волны плескались вокруг корабля, будто пытаясь коснуться руки Чонина. Возможно, поощрительно дать ему пять? Или же схватить за запястье и утащить вниз в чернильные глубины, которые казались такими безвредными в ясные дни. Сейчас они были омрачены и таинственны, скрывая что-то невообразимой красоты от неизбежных опасностей. Рука Кенсу слегка коснулась Чонина. Он совсем забыл, о чем он думал. О воде или?.. — Капитан? — Хм? Чонин не был уверен, что хотел сказать, когда Кенсу так прямо смотрел на него, прислонившись к борту Сирены, таким образом одаряя Чонина таким вниманием, к которому младший не привык. Эти темные глаза сковывали его. — А когда же вы смотрите вперед? Кенсу колебался лишь мгновение. — Сейчас. — Капитан! — момент тут же был разрушен, словно лопнувший шарик, когда Лухан мчался по палубе, сжимая в руке телескоп. — Капитан, на небольшом расстоянии виднеется Сапфировое судно. С другой стороны. Мы нападали на него раньше? Взглянув на Чонина в последний раз, Кенсу перешел с Луханом на другую сторону палубы и поднял телескоп. Чонин отстал. — Нет, — ответ Кенсу был коротким, но звучал очень весомо. Чонин почувствовал, как он был поражен. — Это новый. — Так мы вступим в бой? — Да. Сознание Чонина лишь понемногу начало раскачиваться. Бой. Это было на самом деле. Это происходит. Телескоп был вернут в руки Лухана. — Ну, я пойду и скажу всем, что им нужно подготовиться. — Ах, — Чонин вдруг обнаружил слова, срывающимися с его губ, хотя он не был уверен, откуда они взялись. — Мой меч в капитанской каюте. — Ну, иди и забери его тогда! — Лухан ободряюще похлопал его по плечу и рассмеялся. — А пока он это делает, капи… капитан? Независимо от того, что Лухан должен был сказать Кенсу, по-видимому, это могло подождать, потому что капитан потащил Чонина по направлению к каюте за запястье. И это уже перестало быть странным, когда оба они направились в одном и том же направлении, шагая почти в такт, пересекая длинный деревянный лабиринт, состоявший из нижних палуб Цок цок цок Цокающие сапоги. Тудум тудум тудум Сердце Чонина грозит вырваться у него из груди. Тишина вернулась, когда эти двое разошлись в каюте капитана, Кенсу двинулся, чтобы снять портрет своей матери и спрятать его под кроватью, в то время как Чонин извлек свой новый меч из красивого деревянного стола. Кенсу стоял рядом с ним, снаряжая свою коллекцию из аккуратных ножей и кортиков. Когда Кенсу встал перед Чонином, находясь едва ли в двух дюймах друг от друга, можно было услышать звяканье металла, когда лезвия врезались друг в друга. — Ты уверен? Чонин лишь кивнул, сжав губы в тонкую линию. Возможно, он был не совсем уверен, но когда Кенсу стоял так близко к нему, здесь было по крайней мере девяносто девять процентов. Капитан положил руку на грудь Чонина, его лицо немного отринуло нахмуренность, когда почувствовал бешеное сердцебиение, но ничего об этом не сказал. Он выглядел так, словно в голове у него было слишком много всего. — Чонин… прежде чем идти туда… — Да, капитан? И молчание, острее, чем когда-либо прежде, как и столкновение мечей капитана и членов экипажа, заставило их взглядом искать друг в друге слова, которые никак не могли прийти, когда они были так нужны. — Я просто… Я должен… Я не… Как… — Мы нападаем! — вопли Ифаня можно было услышать на всем пути от верхней палубы, где, как предположил Чонин, он был. Выражение Кенсу вновь вернулось в привычно нахмуренное, но оставалось в нем нечто странное. Это было похоже на серость волн, несущих Сирену на произвол судьбы, оно явно что-то скрывало, но самого разговора было более чем достаточно. Опасное, неопределенное, но что-то мягкое. Это произошло слишком быстро. Рука Кенсу на груди Чонина сжалась в кулак, захватывая ткань рубашки Чонина и потянув вниз младшего не с силой, но, безусловно, с настойчивостью, чтобы соединить их губы. Этого никогда не случалось при дневном свете, но Чонин забыл обо всем, кроме этого тепла от поцелуя Кенсу, прокатывающегося по нему, словно волны океана, заставляющие его таять и сыпаться, словно песок. Останься невредимым. Чонин надеялся, что он говорил так громко, как только это возможно молча, когда он положил руки на плечи капитана, притягивая его к себе и придерживая их обоих. Защити меня. Его сердце кричало, когда их тела оказались прижатыми друг к другу, а губы начали болеть и в ушах раздался звон, так что он не заметил, что пульс под кожей под его пальцами стучал даже быстрее, чем его собственный. И я буду защищать тебя. Грудь Чонина горела. Его губы словно были в огне. Каждый дюйм кожи, каждый сантиметр его тела, касавшийся Кенсу, был словно выжжен. А потом прохладное прикосновение к его щеке, и вот он снова дышит собственным воздухом без другого рта, закрывающим его. Открыв глаза, дыхание Чонина сбилось, когда его глаза встретились с глазами Кенсу. Одна рука все еще была сжата на рубашке Чонина, а другая слегка касалась его лица. «Будь в безопасности.» И Кенсу ушел, оставив Чонина с кружащейся и шумящей головой в капитанской каюте в одиночестве. Когда Чонин, наконец, вышел на верхнюю палубу, драгоценный меч плотно лежал в его рук, а жгучий озноб прошиб его, безусловно, не от мягкого ветра, кружившего вокруг парусов. И все же, он никогда не чувствовал себя более живым.