Майрон, гуляющий сам по себе

      Майрон изводился, видя, как его любимый эльф, замкнувшись в себе, переживает из-за прошлой ночи. Он уже пожалел, что поддался ночному наваждению. Но помня свой восторг и наслаждение Трандуила, ещё больше жалел, что до сих пор вынужден томиться в кошачьей личине и эта ночь повторится не скоро. Желая хоть как-то успокоить, он ластился к королю, но тот был хмур и раздражён, и даже общество кота, казалось, было ему в тягость.       «Прости, Лимборн, не до тебя мне, — сказал король, не позволив коту запрыгнуть к нему на колени. Его тон был так же холоден, как цвет его одеяния — переливчатый сине-зелёный. Увидев печальный взгляд кота, он добавил мягче: — Мой милый, тебе не понять. Мой самый сладкий сон вдруг обернулся худшим кошмаром. Я должен выяснить, кто был тот вор, и покарать его. Я задаю себе вопрос, запирал ли я дверь? Что было после пира, я почти не помню. Нет… дверь я не запирал… Но до того? Я точно помню — да. Я стал запираться после того, как заметил, что кто-то допивал вино. А мокрое полотно? Той ночью дверь была заперта. — Король закрыл лицо руками и прошептал: — Мне дурно, Лимборн. У этого вора имеется ключ от моих покоев. Иного объяснения нет». «Пока — нет», — грустно подумал Майрон. Король велел сменить замки, а ключ прицепил к цепочке и повесил себе на шею.

***

      Тринистир мрачно смотрел на Раванеля, склонившегося перед владыкой. Трандуил восседал на троне, глаза его были темны, как грозовое небо, казалось, в их глубине вот-вот засверкают молнии. В белоснежных пальцах, унизанных перстнями, он небрежно, даже брезгливо держал записку со стихами. В центре тронной залы, между королём и эльфами, сидел с невозмутимым видом кот. — Не догадываешься, зачем я позвал тебя, мой менестрель? — леденящим душу тоном обратился к эльфу Трандуил.       Главный менестрель сейчас выглядел совсем иначе: он не улыбался, как накануне — картинно раскланиваясь, стоя на столе, а был бледен и опасливо взирал на короля. Он тоже чувствовал, что надвигается гроза. — Предполагаю, всё дело в злополучной песне, что я исполнил на пиру в хмельном ударе, — глухо пробормотал Раванель. Голос его был также не похож на тот, что пел о Трандуиле. — Я ведь не собирался петь её! Как будто чувствовал, что королю она придётся не по нраву. Тебя, владыка, те слова задели… о том, что все тебя желают, лишь сам ты… — Да нет мне дела до того, о чём ты пел! Ещё бы я печалился об этом! — раздражённо перебил менестреля Трандуил, его лицо исказилось презрением. — Но речь действительно о песне. Мне важно знать, кто автор строк. — Владыка, я клянусь, что не писал их! — взмолился испуганный Раванель. — Клянусь, я лишь забавы ради сложил мелодию на те слова! Я петь ту песнь не собирался вовсе! Ещё и на твоём столе! Мы перебрали эля, и Фаэдорн с Листиром меня уверили, что песня хороша и на пиру придётся в самый раз. И стол расчистили, чтоб я туда залез потехи ради… «Да ты иначе, как стихами говорить не можешь! Одно слово — менестрель!» — усмехнулся Майрон.       Сверкнув глазами, Трандуил подался вперёд. — Так это Фаэдорн с Листиром? Они сложили эти строки? — вкрадчиво поинтересовался он и недобро улыбнулся. — Владыка, нет! Вернее… я не знаю! — воскликнул Раванель. — Те строки мне подбросили. Клянусь! Быть может, тот, кто их сложил, хотел тебе признаться в чувствах, но не посмел. И мне подбросил, чтоб я спел о них. Проклятый эль, всё он тому виной! Когда б я знал, что ты в той песне оскорбление усмотришь, я б эль не проглотил, чтоб рта не раскрывать! О, нет! Я съел бы ту записку! Владыка, не сердись! Прости мне мою глупость! — Да! Глупость велика! Впредь будь умнее и не клади на музыку всё, что суют тебе под дверь! — раздался хриплый голос Тринистира.       Эльф-распорядитель окинул негодующим взглядом менестреля, тот отшатнулся. — Клянусь, я больше так не поступлю! Прости меня, владыка! — с этими словами эльф поклонился так низко, что его длинные волосы цвета пожухлой осенней листвы легли к его ногам.       Менестреля покачивало от волнения, и кончики его волос колыхались, подметая пол. Кот узрел в том забаву и не преминул вцепиться в танцующие пряди. Не разгибаясь, менестрель попытался отобрать у кота игрушку, за что получил когтистой лапой по руке. Царапина тут же заалела. Раванель зашипел от боли и вдруг услышал смех. Смеялся Трандуил. Эльф разогнулся и перевёл дух: похоже, гроза миновала.       «Как я люблю твой смех! — подумал Майрон. — Как я хочу, чтоб ты поскорее признал кого-нибудь виновным, убил его и успокоился! Кого угодно, лишь бы поскорее!» — Ступай, мой менестрель, —сказал король сквозь смех. — Своё наказание ты уже получил. Пришли ко мне Фаэдорна и Листира.       Раванель, счастливый тем, что всё обошлось, отвесил ряд поклонов и едва ли не бегом поспешил выполнить поручение владыки.       Тринистир обратился к королю: — Отчего ты думаешь, что происшедшее связано с этой злополучной песней? Ведь это могло быть просто совпадение, и одно с другим может быть совсем никак не связано.       Трандуил больше не смеялся. — Да. Может, совпадение, — задумчиво проговорил он. — Но надо же с чего-то начинать. Я полагаю, у вора был ключ от моей двери. Я запирался на ночь, но это не помешало ему хозяйничать в моих покоях. А ключ есть у меня, у Виолорна, моего слуги, и… у тебя. Ведь у тебя есть все ключи.       Тринистир побледнел. — Надеюсь, ты не думал на меня? — глухо спросил он. — Не думал, — улыбнулся король. — Скорее я подумал бы на Виолорна. Но зачем, скажи, ему являться в покои и допивать из моего бокала, когда вина и так полно?! И мантию носить! Да у него есть все возможности примерить мои вещи в любое время. Зачем же делать это по ночам? А полотно в купальне! Бессмыслица! Я наблюдал за Виолорном этим утром. Он был спокоен и расторопен, как всегда. Не думаю, что он сумел бы так притворяться. — Всё просто, Трандуил, — мягко сказал Тринистир. — Тот, кто всё это делал, должно быть, без памяти в тебя влюблён. Ему хотелось не вина, а целовать бокал, к которому прикасались твои губы. И не примерить твои одежды, а укутаться в твой запах. То же и с полотном…       «Ты будто мои мысли прочитал!» — удивился Майрон.       Трандуил изумлённо смотрел на Тринистира. — Откуда тебе знать? Хотя, ты прав. Конечно… — голос короля понизился до шёпота. — Сначала он приблизился к моим покоям, потом к вещам и лишь потом — ко мне… — К тому же, владыка, ключи могли остаться без присмотра, — добавил Тринистир. — Да я не раз отдавал их в кузню, когда ломался какой-то ключ, а сделать похожий — для мастера пара пустяков. Но кто же знал, что так случится?       Беседу прервало появление Фаэдорна и Листира. «А этим двоим явно есть что рассказать! — подумал Майрон, глядя на бледные лица новоприбывших. — Теперь и меня разбирает любопытство, кто этот загадочный рифмоплёт!»       Трандуил смерил мрачным взглядом смущённых эльфов и заговорил: — Вам уже наверняка известно, о чём будут мои вопросы. Быть может, расскажете всё сами? Касательно вот этого листка.       Король взмахнул бумагой со стихами. Эльфы потупили взгляд. Первым заговорил темноволосый Листир: — Владыка, это была хмельная шутка. Мы слышали, как перед пиром наш менестрель бренчал на лютне и напевал. Он сказал, что ему подбросили стихи, и он слагает песню. И мне, и Фаэдорну показалось, что песня удалась. Вот мы и подбили Раванеля её исполнить на пиру. Ну, а залезть на стол… Прости, владыка, мы так захмелели… Но справедливости ради надо сказать, что Раванель сопротивлялся, и лишь очередная чарка его уговорила. Прости нас за то, что осквернили шуткой твой слух и королевский стол! — И это всё? Услышали, как менестрель бренчит? — строго спросил король и вновь взмахнул листком. — А что до этого? Откуда эти строки попали к менестрелю?       Листир с готовностью стал заверять: — Владыка, клянусь, мы больше ничего… — он осёкся, взглянув на Фаэдорна: тот покусывал губы. — Ну? — Трандуил устремил строгий взгляд на более светловолосого, чем Листир, эльфа. — Я жду.       Фаэдорн сдавленно пробормотал: — Владыка… те строки менестрелю… подкинул я.       Взгляд Трандуила стал тяжелее молота Аулэ, как подумалось Майрону. Но, к своему счастью, Фаэдорн смотрел себе под ноги. Он продолжал: — Я эти строки нашёл в лесу неподалёку от ворот. Мы возвращались из Дейла, нужда погнала меня в кусты… Прости за уточнение, владыка. И там, в ветвях, я и нашёл вот этот злополучный лист. Его, наверное, туда задуло ветром. А Раванелю я его подсунул ради шутки. Ещё до пира. Ну, а потом — вино и эль… и глупая затея со столом… Прости, владыка!       Трандуил, подавшись вперёд, напряжённо слушал рассказ. На последних словах он откинулся на спинку кресла, на его лице была заметно разочарование. Отпустив эльфов взмахом руки, он закрыл глаза и проговорил устало: — Дался им этот стол. Как будто это важно!       Король открыл глаза и взглянул на эльфа-распорядителя. — Тринистир, тот список, что я жду, готов? — Он почти полон. — Тринистир поклонился. — Я принесу чуть позже. Ты думаешь, он что-то даст? Ведь кто угодно мог обронить тот лист… И это могло случиться давным-давно… — Стихи, написанные на синдарине? — переспросил король, недоверчиво приподняв бровь. — Кто угодно? Неподалёку от ворот?  К тому же, бумага новая, она и дня в лесу не пролежала, иначе отсырела бы от росы, и строки расплылись бы. Я знаю, это написал кто-то из наших эльфов. Вот что… Пусть в списке будут все, включая женщин. Чтоб все там были! И поторопись! Мне надоела неизвестность!       Трандуил решительно встал, прошуршал краем длинного одеяния по ступеням, спускаясь с возвышения, и направился в свои покои. Лимборн последовал за ним, так же важно вышагивая следом. Перед поворотом в галерею обернулся: Тринистир задумчиво смотрел вслед удаляющемуся королю.

***

      Сидя в кресле, Трандуил скользил по строчкам пальцем, изредка останавливаясь на одном из многочисленных имён — он сравнивал почерк из списка с тем, которым были написаны стихи. Тринистир сидел напротив и напряжённо следил за выражением лица владыки. — Нас всё ещё много, — не отрывая глаз от списка, улыбнулся Трандуил. — Владыка, когда найдёшь его… если найдёшь, — тихо заговорил Тринистир. — Как ты поступишь?       Трандуил оторвал взгляд от бумаги и недобро взглянул исподлобья на эльфа-распорядителя: — Если найду? Без «если». Найду. Не сомневайся.       Король вернулся к списку и, чуть помедлив, тихо ответил: — Изгоню. — Как в масло нож воткнул — мягко, бесшумно, беспощадно.       Тринистир побледнел и с неожиданной силой заговорил: — Изгонишь? За эти строчки на листке бумаги?! Изгонишь за любовь? Тогда ты слеп. Прости меня, владыка.       Трандуил вновь исподлобья взглянул на Тринистира и спокойно произнёс: — Что это значит? — Это значит, — начал Тринистир, всё больше распаляясь, — что если бы ты начал изгонять всех тех, кто о тебе мечтает, то этот список сократился бы вдвое, если не больше. И в чём здесь преступление, скажи? Лишь в том, что эльфы тебя ценят? Что красота твоя порождает в их сердцах любовь? Их мечты оскорбляют тебя? Но разве ты не наслаждался обожанием в глазах своих подданных? Признайся самому себе! И строки эти с тем, кто заходил в твои покои, могут быть никак не связаны! Изгнание за строчки о любви? Слишком жестоко. Ты просто жаждешь мести. — Ты забываешься, — угрожающе тихо проговорил король, сверкнув взглядом из-под ресниц. — Прости меня, — побледнев ещё больше, пробормотал эльф-распорядитель.       Не сводя с него грозного взгляда, Трандуил холодно сказал: — Мои подданные взяли дурную привычку повторять «прости, владыка!», продолжая при этом неподобающе себя вести. Однажды владыка может не простить. Им следует об этом помнить.       Король вернулся к списку. В комнате стало так тихо, что было слышно, как шуршит бумага под украшенным перстнем пальцем. Трандуил дошёл до конца списка и, медленно откинувшись на спинку кресла, посмотрел на Тринистира. — Этот список полный? — мягко спросил король. — Как ты велел, владыка, — подтвердил Тринистир, склонив голову. — Руки, что начертала эти строки, в списке нет. — Голос короля был по-прежнему мягок. — Ты точно никого не пропустил? — Не пропустил. Я говорил, что написать мог кто угодно. Теперь какая разница, раз этот кто-то не из наших эльфов? Да эту бумажку могло принести ветром хоть из самого Дейла. — Могло, — согласился Трандуил, зло поблёскивая глазами.       Вздохнув, Тринистир встал из кресла и поклонился. — Что ж, владыка, я могу идти?       Трандуил молча чуть наклонил голову набок, и Тринистир расценил это как согласие и сделал несколько шагов к двери, как вдруг услышал: — Тринистир?       Эльф обернулся. Взмахнув свитком с именами, король мягко, даже ласково проговорил: — Я повторяю свой вопрос. Уверен ли ты в том, что этот список полный? — Как я уже сказал, владыка, здесь все, — подтвердил Тринистир.       Трандуил улыбнулся, но синева глаз потемнела от гнева. — Одно имя здесь я не нашёл, — так же мягко сказал король. — Мне нужно называть его?       «Так вот оно что! — подумал Майрон. — Оказывается, эльф-распорядитель слагает рифмы не хуже менестреля!»       На бескровном лице Тринистира, словно угли, горели глаза. Тяжело дыша, он протянул руку к королю и сдавленно прохрипел: — Прежде чем ты убьёшь меня, Трандуил, выслушай… — Да уж будь добр объяснить, — процедил король. Улыбка на его лице пропала, глаза полыхали яростью.       Тринистир опустился на колени — ноги не держали его, а сесть в кресло он не посмел. — Ты знаешь меня давно, и очень. Я всегда был неизменно верен тебе. И остаюсь сейчас. — Эльф с достоинством взглянул на Трандуила. — Моя вина перед тобой лишь в том, что я поддался твоим чарам. Лишь в том, что я тебя люблю и вижу в сладких грёзах. Лишь в этом, но ни в чём ином!       Тринистир с вызовом приподнял подбородок, не сводя взгляда с короля. Он перевёл дыхание и продолжил: — Эти злополучные строки я написал на днях. Их надо было уничтожить, но я не смог и носил листок в своём кармане. Во время возвращения из Дейла я зацепился за ветку и разорвал одежду. Листок выпал, его подхватил ветер и унёс вперёд. Я искал его, но так и не нашёл. Владыка, эти строки не предназначались для посторонних глаз. Тем более ушей! Разве я мог подумать, что их найдёт в лесу какой-то Фаэдорн и подсунет менестрелю! Когда я предлагал устроить пир, как мог я знать, чем это обернётся?! Менестрель, танцующий на столе и поющий мои строки! Я худшего кошмара не припомню. А этим утром… Трандуил! Что мне оставалось делать, когда ты был готов убить того, кто написал стихи? Я был так ошарашен твоим признанием о том, что кто-то ходит по ночам в твоих покоях! К тому же, так совпало, что все ключи хранились у меня. Я опасался, что твой гнев не даст мне объясниться. И я надеялся, что, не найдя автора, ты оставишь эту историю и перестанешь связывать ночного вора со стихами. Прости меня! Но лишь за то, что я доверил свои чувства предательской бумаге! И за то, что оставлял ключи у кузнецов. А в остальном я чист перед тобою!       «Теперь под подозрение попали кузнецы…» — лукаво подумал Майрон.