Про одиночество и не только

                    Все выходные Дженcен провел в размышлениях. Не выдержав сумбура мыслей, уселся за стол и, расчертив листочек надвое, принялся заносить в табличку плюсы и минусы биографии своего нежданного жениха, о котором, чего греха таить, попытался разузнать всё. Работая в одной компании сложно что-то утаить, тем более от юротдела. Уж Дженсен умел откапывать информацию, которая теперь убористым ровным почерком ложилась в графу "плюс", потому как минусовать было, в общем-то, пока нечего. Миша был разведен. Отлично. Плюс. Вот был бы холост и ни разу не женат, это бы напрягало. А так - вполне обычное дело: женился на омеге-сокурснике по студенческой любви, и года три назад развелся - кризис среднего возраста настиг. Миша был красив. Чего отрицать. Глаза синющие, ласковые. Губы чувственные. Щетина брутальная. Физическая форма отпад. Дженсен даже завис немного, вспоминая поджарый живот любовника, и как напрягались мышцы на нем, натягивались жилы во всём теле, когда вжимал Миша голову омеги в свой темноволосый пах и толкался в рот членом. "Блять, щас кончу", - рычал альфа сквозь зубы, и ребра его ходуном ходили, взлетая вверх от голодных вдохов, пока живот ухал вниз, тонкой кожей натягиваясь на тазовые косточки... Миша был темпераментен. Миша был нежен. Член у него большой был, да. Дженсен стыдливо зажмурился: ну нравились ему большие, что делать! Постарался отвлечься от восхитительной физики своего альфы, но так и не получилось. Пришлось тащиться на диванчик в гостиную, прихватив с собой для приличия листочек и продолжать анализировать данные уже там, томно раскинувшись на спине и с рукой в штанах. Член прекрасно отзывался на ленивые поглаживания, но хотелось большего. Хотелось, чтобы голого тела касалось другое тело - с жесткими темными волосами повсюду. Чтобы всё это волосатое и мужское твердо прижималось к нему между ягодиц и проникало внутрь. И если раньше и была у Дженсена возможность представлять себе кого угодно у себя за спиной, дроча по утрам, да хоть знаменитость какую-нибудь раскрасивую, то теперь выходило туго - на ум шел только синеглазый ласковый Миша, так идеально приладивший своё хозяйство к его омежьей попе, что беда просто. Дженсен, запачкав руку и штаны - так обильно спустил, - чуть не заплакал: смешно же! Смешно и нелепо это было - запасть в самый ответственный момент своей жизни на первого встречного только из-за того, как ладно у них получилось в постели заснуть в объятиях друг друга. И как приятно было проснуться, ощутив, что закинута его нога на теплое живое бедро, вместо бездушной подушки, как любил это делать Дженсен всегда, а сейчас - так особенно, когда живот втянуть уже не получалось и стал он ощутимо мешать. И эти приятные крохотные моменты, указывающие на их похожесть, ужасно не хотелось терять и объяснять их чем-то рациональным, как делал Дженсен всю свою жизнь. Не хотелось развеивать сказочную нереальность такого везения сухими, нелицеприятными фактами из идеальной пока биографии альфы. Но Дженсен, переодевшись, снова упорно принялся копать. Миша мог охотиться за его состоянием. Дженсен, вообще-то, был вроде как не беден. Миша мог охотиться за его страховкой. Бывает и такое. Миша мог быть тайным иностранцем, и охотиться за получением гражданства, черт возьми. Он мог быть маньяком, страдающим необратимой формой бесплодия, которому нужен был ребенок, чтобы утолить отцовские чувства. Он мог быть, опять-таки, бесплодным и несчастным от этого наследником богатой империи, состояние которой можно было бы получить только после женитьбы и рождения ребенка. Он мог быть... Дженсен закусил красивую пухлую губу, воображая уже совершенно идиотские и даже фантасту не снившиеся сюжеты причин того, зачем он все-таки понадобился Мише. Зачем Миша влюбился в него - так необратимо, сильно, глупо и, главное - так поздно для самого Дженсена? Потом сантименты отошли в сторону, когда факсом, наконец, пришли все его запросы на Мишу, добытые, естественно, не очень законным путём. Но если ты сам неплохо разбираешься в лабиринтах гражданского права, то один раз копнуть было можно. Тем более для такого важного дела. Бумаги, просмотренные им, ничего хорошего не сообщили. Миша не был членом тайной организации, отбирающей у беременных права на их будущих детей; он не возглавлял сатанинскую секту, в которой по воскресеньям приносились в жертву нерожденные еще младенцы исключительно женского пола. Ничего такого. Миша был состоятелен. Весьма. Брови Дженсена полезли вверх, когда он увидел цифры. Вопрос со страховкой автоматически отпадал. Миша был коренным американцем. Нет, не индейцем, конечно же, хотя перья в голове ему бы пошли. В своем разваленном после пятнадцати лет браке, этот похотливый маньяк родил двоих детей, как две капли воды на него похожих, доказав тем самым превосходное мужское здоровье. Утолять отцовские чувства Мише было ни к чему, спиногрызы имелись. А империя фамилии Коллинз состояла из стареньких мамы и папы, проживающих в Канаде, и которые ну никак не могли давить на своего сына требованиями о внуках, потому как и внуки уже были, и на свадьбе старики поплясать успели. Графа "минус" пугала девственной пустотой. Дженсен не стал заносить туда некоторые странности влюблённого мистера торопыги. То, что поддерживая некоторые свои благотворительные проекты, этот необычный альфа принаряжался в платья и юбки, за преступление против человечества Дженсеном не считалось. Если, в конце концов, после этих клоунад голодные дети третьего мира получали от их богатейшей корпорации гуманитарную помощь... Дженсен скомкал бумажку в кулаке и выкинул в мусор: Миша был чертовым совершенством. С безупречной репутацией и обычной жизнью - бывшей женой, двумя детьми и синими глазами. "Про член большой не забудь" - язвительно сам себе напомнил Дженсен еще один очевидный плюс и со стоном повалился на диван, устав искать изъяны в мистере Коллинзе. Девчонка в животе его булькнула, и омега схватился за живот. Все время своей желанной беременности он как-то не совсем её осознавал, и только когда ребенок стал шевелиться - на очень раннем сроке, кстати - до Дженсена вдруг дошло: внутри него находится что-то живое. Конечно, монологов с зародышем он не вел, но все не получалось отбиться от мысли - в какие же немыслимые условия выживания он изначально поставил свою девочку. Её зарождение произошло в стеклянной посудине в холоде стерильной лаборатории, и, пролежав в колбе пять дней, став крошечным эмбриончиком, её впихнули обратно в его бракованное тело, которое только и думало пока что только о себе, а под конец еще и натрахалось, как ненормальное, с первым встречным. "А вдруг я что-то повредил внутри себя распрекрасным большим Мишиным хуем?" - кольнуло его совсем уж ужасное, и Дженсен засобирался к врачу, пробившись на прием в воскресенье, раньше планового осмотра аж на неделю. Страшно отчего-то стало так, что даже мысли о какой-то там свадьбе и вообще - все любовные переживания покинули его враз.

***

Понедельник накрыл Дженсена полным осознанием всей проигрышности ситуации. Миша работал на восьмом этаже. Дженсен - на девятом. Но столовая-то была одна. И он не стал изображать ребёнка и, конечно же, позволил улыбающемуся Мише присесть за свой стол, поразившись тому, что набор яств на подносе альфы чуть ли не идентичен его собственному. Совпадение вкусов даже в еде пугало. А также еще и то, что вчерашний поход к доктору, начавшийся с порога его криками "Спасите, помогите" окончился ласковым и интимным наставлением, которое порушило нафиг абсолютно всё в стратегии Дженсена относительно Миши. - Вам нужно почаще пускать супруга в спальню, мистер Эклз, - вещал бесстыдный доктор, будучи не в курсе того, что Дженсен не замужем. - Сейчас, когда первый триместр завершился и ваш ребенок уверенно закрепился в полости, как никогда нужна ласка, тактильные воздействия: снаружи и... внутри. Понимаете? О, прекра-асно. Дженсен покраснел, слезая с кресла, и мрачно отследил все движения ручки врача, которой тот записывал в его карте: "Половые контакты разрешены и рекомендуются". Предатель также сообщил, что все с ребёнком в порядке, что беременность протекает хорошо, что надо радоваться и поменьше переживать из-за пустяков. И теперь вот этот самый пустяк - Миша, то есть - сидел рядом с Дженсеном и с аппетитом поглощал котлетку. После вежливого "Здравствуй, Дженсен", разумеется. Котлеты скоро кончились, и под десерт Миша начал свою неумолимую осаду. Но так хитро и со знанием дела, что Дженсен только под конец понял, что это она, вновь начавшаяся изощренная охота на его пузатую персону. - Я напугал тебя в пятницу, да? - спросил его Миша, откусывая чизкейк. У него он был малиновым, ярко-розовым, а у Дженсена - классическим нью-йоркским. Он даже ответить ничего не смог - слишком большой кусок впихнул в рот. - Это понятно. Я... надавил слишком, да? И теперь понимаю, отчего ты, беременный, так быстро согласился на секс - думал, на одну ночь, - Миша ловким движением языка слизал розовую каплю джема с губ и продолжил, неожиданно повернув беседу на опасное, - ты б видел себя тогда. Такой красивый был, Дженсен. Омега хлопнул ресницами и заметил, как за соседним столиком на них обернулась какая-то девица, услышав последнюю фразу Миши. Щеки зажглись огнем. И только Дженсен хотел прервать неуместные на рабочем месте словесные вольности собеседника, как эта же самая девушка мило им улыбнулась и кивнула Коллинзу. Знает, сумасшедшего этого, значит. - ... ты такой был, что я не мог позволить себе растягивать свое ухаживание на месяцы. Да что там - на дни даже не мог! - Миша чуть понизил голос и неожиданно явил себя неважнецким психологом, заявив: - Мне всегда казалось, что такие красивые люди никогда не остаются в одиночестве. А если и случается им остаться одним, то время идет исключительно на недели. Знаешь, Дженс, я не рушу семьи по своей прихоти, и очень рад, что у тебя сейчас никого нет. Мне не важно, от кого твой ребёнок. Я хочу быть рядом. Давай хотя бы встречаться. А живот... это бонус. Если ты согласишься со мной попробовать, я получу вдвойне: тебя и твою маленькую копию... Вспоминая пятничный свадебный бред, Дженсен еще мог сопротивляться обаянию этого альфы, но сейчас тот говорил простые и рациональные вещи, подобрав такие нужные слова, что сердце ёкало и молчаливо предупреждало: отказываться от даров судьбы - преступление. - ... и слава богу, что у нас так быстро случился секс, - тихо звучал колдовской баритон, - теперь-то мы точно знаем, насколько идеально подходим друг другу... Блять, да заткнется он когда-нибудь или нет, этот проклятущий соблазнитель? Дженсен сжал коленки и подумал, а считается ли идеальным попаданием друг в друга сейчас то, что даже от проникновенного голоса, с которым Миша напомнил ему про их жаркую ночь, у омеги предательски расползлось влажное пятно на трусах сзади? К вечеру Дженсен окончательно успокоился. К алтарю не тащат, и ладно. А повстречаться с любителем беременяшек можно. Этот нюанс он худо-бедно выяснил тоже, вдруг испугавшись с новой силой за своё пузо - а ну как альфа возбуждается только от омег с начинкой? Вот подавай ему беременного любовника, и всё? И было радостно осознавать тот факт, что драли Дженсена тогда очень качественно и охотно, совсем не зная о его интересном положении. В общем, не тянул мистер Коллинз на маньяка, доказав серьезным сегодняшним разговором свою непогрешимость и совершенство в который раз. И когда под конец рабочего дня заглянул он к Дженсену в кабинет, то глупо показалось омеге не принять невинного Мишиного предложения поужинать вместе в каком-нибудь милом тихом местечке. Под уютные разговоры, в которых Дженсен, проклиная себя, смеялся большую часть времени, нежели как-то участвовал в беседе, они переместились к Мишиному дому, прогуливаясь, и скрепя сердце, пришлось принять приглашение и на чай с пирожными, и на массаж, который закончился... - ... стой, стой, стой, Миш, что ты делаешь? - частил Дженсен и вместо того, чтобы сжимать коленки, разводил их еще шире. - Кончай лезть мне в попу, я согласился только на массаж! Миша заботливо склонялся к омеге, которого после чая уговорил улечься на кровать, раздеться и расслабиться под его теплыми, умелыми руками. Они непонятным образом хозяйничали уже под полотенцем, которое укрывало Дженсену бедра, и которые Миша тут же убрал, вняв испуганным мольбам. Спросил тревожно: - Тебе нельзя? Ты только скажи, Дженсен, что доктор советовал. Если нельзя, я не буду. Беременным иногда секс противопоказан... Дженсен, если честно, во что бы то ни стало мечтал вернуть Мишину ладонь обратно под полотенце, и чтобы она продолжала мять и тискать его ягодицы, чтоб раздвигала их, щекотно задевала пальцами анус... Не секс, вроде, а дико приятно... - Что доктор сказал? - повторил Дженсен глупо, придумывая хоть что-нибудь, что заставило бы его в этой ситуации выглядеть достойно, выглядеть приличным беременным омегой, только сегодня как согласившимся встречаться с парнем и, надо же, сразу же оказавшимся у него дома: снова голым, расслабленным и мечтающим не о продолжении так называемого массажа, а совсем о другом... - Нельзя? Да? Тебе нельзя? - Ну почему же? - против воли и вообще - сами собой выдохнули губы, и Дженсен вспыхнул - так откровенно выказывать своё "хочу" он не собирался, и заявление это откровенно шло против его правил. Только плевал Миша на правила. - Вот и славно, мой хороший, - проворковал этот ласковый насильник и попросил перевернуться с живота на спину, - давай я тебе еще что-нибудь помассирую, согласен? Дженсен с суровым видом перевернулся, палясь и своим зардевшимся лицом, и мощным стояком, который альфа сразу же огладил жадным взором. - Вот видишь, у тебя эрекция, Дженс, и это хорошо. Мне нравится, как ты заводишься от меня. Значит хочешь. И я хочу. Знал бы ты, как я хочу тебя, любимый... На этих словах Миша схватил руку омеги и прижал к своей ширинке: твердой и вздутой. Дженсен же подумал только о том, что снова он лежит голый, а альфа полностью одет; что снова хочется этого синеглазого ужасно сильно, и наверно это проклятое волшебство, или нет, скорее колдовство и дьявольские чары, не иначе, ведь только они смогли бы заставить его сейчас раскинуться перед глазеющим Мишей еще в более фривольной позе и блядским голосом произнести: - Разденешься уже, или как? Жуть как хочу тебя, голого... И снова был у них этот нежный-нежный трах, растянувшийся на полночи; и снова Миша вылизывал его, урчал и не пускал мыться. И губы болели, и сладко дырка ныла, и член был выжат и выдоен насухо. А утром Дженсен, проснувшись первым, почуял вдруг, что на его уже немного вздутом животе лежит рука альфы, прикрывая защитным жестом еще не родившегося чужого ребёнка, и показалось ему это таким правильным, гармоничным и нужным, что он, проваливаясь в сон снова, решительно накрыл Мишину ладонь своей, уже не думая ни о каких каверзах судьбы.