Тихий "Омут" и его голубые черти

— Хосок! Шеф! Оранжевый! — залетев в бар, закричал я, для привлечения внимания ещё и ладонью забарабанив по стойке. — Оранжевый? — чуть сонный Хосок лениво вышел из кухни. — Какой ещё оранжевый? — Шеф, — я подбежал к нему, хватая за руки и заглядывая в глаза. — Ты ведь на меня больше не злишься, правда? Правда? — Нет, не злюсь, — улыбнулся. — А что такое? Что-то случилось? — Тогда поцелуй меня, — и я сам прильнул к его губам, бормоча между поцелуями: — Хочу целовать только тебя. Никого больше. Только тебя. Тебя. Губы Хосока успокаивали и дарили умиротворение, словно я целовал их уже всю жизнь и это было правильно. — Да что с тобой? — он отстранился и мягко провёл ладонью по моей щеке. — Что случилось? Ты можешь рассказать? — А ты… — я сглотнул, глядя в его взволнованное лицо, — не будешь снова на меня злиться, если скажу? — Не буду. Обещаю. — Я поцеловал того, кого не должен был, — выпалил быстро, опустив взгляд. — Если не должен был, зачем сделал это? — Не знаю, — я сел прямо на пол и схватился за голову, зарывшись пальцами в волосы. — Просто… Он был так близко… И атмосфера была слишком интимной… А ещё… Я был пьян, хотя всегда был уверен, что не пьянею… Я не знаю… Не знаю! Я идиот! — Успокойся, тише, — оранжевый присел рядом и стал поглаживать меня по спине. — Ничего страшного. Так бывает. Ерунда ведь. Не надо так уж корить себя. — Надо. Точно надо! Я зажмурился, но мозг всё равно подкидывал воспоминания. Мы с Чонгуком целовались в душе ещё минут пять. Пока я вдруг не подорвался и не сбежал, бормоча, что мне нужно на работу. Пришлось даже взять одежду Чимина, хотя я терпеть не мог надевать чужие вещи. — Солнц, всё хорошо, — Хосок говорил негромко и так нежно, что казалось, будто он и слово «уют» кровные родственники, даже двойняшки. — Нет, — я замотал головой. — Теперь он может наделать каких-то выводов, решив, что это что-то значило… — А это ничего не значило? — Нет конечно! Абсолютно ничего! — Кто он? Я его знаю? — Я не могу сказать. — Ладно. Не переживай ты так, это всего лишь поцелуй. — Он был не один. — Ну значит, поцелуи. Я тоже много с кем целовался и что теперь? — Мне хочется сдохнуть. Или хотя бы стереть память. И себе и ему. — Позволь стереть тебе память сотней моих поцелуев, — он мягко улыбнулся и, приподняв мой подбородок, коснулся губ. — Какие слащавые речи. Скройтесь в туалете, грёбаные педики, — кинул ворчливо Юнги, вышедший из кухни с бутербродом. — Весь аппетит отбили. — Юнги! — я вскочил на ноги. — Ты уже здесь? — Как видишь, — он уселся прямо на барную стойку, поставив ноги на стул. — Как Чимин? Он жив? Нет? Неужели всё-таки умер? — подойдя к нему, затормошил за рукав кофты. Несколько томительных секунд блондин молчал, жуя бутерброд. А потом всё же сжалился. — Жив твой киса, жив. Думаю, сегодня уже домой поскачет. Хотя ему и сказали, что нужно бы ещё полежать в больнице. Но не нравится ему там. Да и денег лишних нет. — Дурак, — фыркнул Хосок. — После такого надо бы действительно побыть под присмотром медиков. — Ты уже знаешь? — я повернулся к нему. — Да, Юнги рассказал. — Так что там с ним? — я снова обратился к жующему блондину. — Сломана рука, сотрясение мозга, ну и куча синяков, царапин, ссадин. — Точно не умрёт? — Да не должен уже, вроде как. — А что с ним случилось? Он рассказал? — Свои побили. — В смысле? — Я метафорами, что ли, изъясняюсь, раз тебе не понятно? — закатил глаза. — Его школьная банда не поддержала его смену имиджа. Чёт розовые волосы им были совсем не по нраву. Вот и отделали его. — Пиздец, — неожиданно вырвалось у меня. — Они побили собственного главаря всего лишь из-за волос? — Киса-то твой больше ничего не сказал. Но думаю, он ещё и сболтнул наверняка насчёт ориентации. Вряд ли они знали об этом раньше. А такие бандюганы обычно слишком кичатся своей мужественностью, соответственно, являясь теми ещё гомофобами. — Всё равно! Разве это причина, чтоб так его покалечить? Да он с ними со средней школы… Как они могли чуть его не убить?! Сволочи! — я ударил кулаком по стойке. — Он должен написать на них заявление в полицию! — Я предлагал. Он не хочет. — Дурак. — Это его дело. — Ты должен был заставить его! — С чего это? — Тебе плевать на него, что ли? — А не должно быть? — Щенятки-котятки мои, — Хосок потрепал нас обоих по волосам. — Не ссорьтесь. Мне в магазин надо, не скучайте тут. — Да, мамочка, — покривлялся в ответ Юнги. — Послушай, — начал я, когда за оранжевым закрылась дверь. — У меня есть ещё к тебе разговор. — А нельзя без него обойтись? Я почти не спал ночью, рискую отрубиться, пока будешь свою муть мне запрягать. — Нельзя, это важно. Потерпи. — Ладно, валяй, — разрешил снисходительно. — Только быстро. — Что насчёт Хосока? — А что может быть насчёт него? — Я должен знать точно, претендуешь ты на него или нет. — А какая разница? Мы же вроде порешали, что ты забираешь себе Чонгука, разве нет? — Нет, ничего такого мы не порешали. — Если тебя действительно интересует моё мнение, то да, я против, чтобы ты встречался с Хосоком. — Почему? — Ты мне не нравишься, он достоин большего. — Ты правда не любишь его? — Кажется, мы уже затрагивали эту тему. — Не помню такого. Ответь мне. — Люблю, — произнёс Юнги спокойно, дожёвывая бутерброд. — И что теперь? — Когда признаешься ему? — Никогда. — В каком смысле? — Да в прямом, идиот ты недалёкий. — Почему? — я действительно не понимал. — Ведь тебе даже нечего бояться. Он не отвергнет тебя. Пусть он и сказал, что чувства к тебе в прошлом, но я уверен, что что-то ещё осталось. Чонгук сказал, что у Хосока было много мимолётных влюблённостей. Скорее всего, я одна из них. А вот с тобой всё иначе. Вы могли бы быть вместе, если бы ты признался. — Я не хочу. Меня всё устраивает. Не смей хоть намекнуть ему, ясно? Иначе будешь лежать в больнице рядом с Чимином. — Почему ты поступаешь так? Почему лишаешь вас обоих счастья? — Счастье? — он нервно хмыкнул. — Нахер ему сдалось такое счастье как я? Я сказал, чтоб ты не встречался с ним, потому что ты мне не нравишься. Но я себе не нравлюсь ещё больше. Я сложный человек. Не чистое зло, конечно, но и до добра мне, как до Пекина ползком. Я знаю это. Но ничего не могу поделать. Он много от меня натерпелся. И если мы будем вместе… натерпится ещё больше. Он слишком хороший и не заслуживает такого отношения, особенно от любимого человека. А я не смогу ради него измениться. Я всё равно останусь таким же язвительным и колким, не смогу удержаться от ненужных шуточек и сарказма. А в гневе могу и послать. Я слишком плохой для него. — Всегда считал это ужасно идиотской отговоркой, когда говорят подобное. «Ты хороший, а я плохой. Я не достоин тебя» и бла-бла-бла, — я поморщился. — Это глупо. Ведь он любит тебя даже таким. — Бывает. Я всё равно останусь при своём мнении. — Дурак. — Совсем расслабился? Думаешь, твой лоб сейчас со стойкой встретиться не может? — Всё равно дурак. — Возможно, я начну встречаться с Чимином. Слишком уж настырный он. — Он, значит, достаточно плохой для тебя? — Да, в самый раз. — Я думал, он тебя бесит. — Есть немного. Зато мне не надо будет постоянно бояться, что я могу ранить его чувства. — Он может оказаться чувствительнее, чем ты думаешь. — Значит, потерпит. Его не жалко. — Ты ужасен. — Вот и я о том же. — Смотри, будешь посылать его, он из тебя отбивную сделает. — Вряд ли. Когда он очнулся в больнице, был таким лапушкой. — Похоже, ты ему действительно очень нравишься. И это… — вспомнил я. — Скажи уже Хосоку, что между мной и тобой ничего не было, ладно? Тебе он верит больше, чем мне. — Зачем мне это говорить? Сами разбирайтесь. — Не будь таким! Это ты всё испортил! — Да насрать мне. Отъебись. — Эй! Чимину говорил выражаться культурнее, а сам… — Бывает, — он повёл плечом. — Пойду покурю, — слез с барной стойки. — Ты не куришь, — напомнил ему. Он окинул меня чуть сконфуженным взглядом и, отвернувшись, негромко признался: — В больницу схожу. На протяжении нескольких часов я был в баре совершенно один. Ладно Юнги со своей больницей, а вот куда Хосок пропал, меня чуток волновало. Не иначе как в магазин аж в Пусан отправился. Пешком. А вот после обеда моё чудное одиночество закончилось, ибо заявился Чонгук. — Ты один? — Печенька окинул быстрым взглядом зал. — Нет, — отозвался я поспешно, вскочив со своей подушки и едва не вжимаясь в стену за спиной. — То есть да. Но Хосок скоро придёт, — заверил взволнованно. — А Юнги… — Знаю, — перебил. — Я звонил ему. Может выпьем, пока никого нет? — Спасибо, мне хватило, — отозвался я сухо. Мы стояли друг напротив друга, и хоть между нами был целый зал, это от неловкости не спасало. Лицо Куки было спокойным и каким-то непроницаемым, он сделал шаг ко мне, а я только сильнее вжался в стену, наступив ногой на мангу, лежащую у подушки. — Чего ты шарахаешься? — Чонгук отступил обратно. — Тебе… принести твой обычный набор? — я натянуто улыбнулся. — Молоко и банан? — Не нужно. — Хочешь чего-нибудь другого? Кажется, там оставалось ещё пару рисовых пирожков. — Хочу выпить. С тобой. Опять. Я нервно сглотнул и опустил голову, глядя на целующихся героев манги под моей ногой. Стало ещё более неловко и я перевёл взгляд на окно, надеясь увидеть спешащего в бар оранжевого. — Послушай, Печенька… — начал я несмело. — То, что сегодня было… — Не нужно. Я и так всё понял, — он направился за барную стойку, начав перебирать бутылки. — Это… — я решил всё равно продолжить. — Это было… — Ошибкой. Да? — оторвав взгляд от этикетки на бутылке, посмотрел на меня. — Я просто… — Сказал же, не нужно. Я и так всё вижу, не дебил. — Ну да, гений же, — я хмыкнул. — Да тут и гением быть не надо, — открыл бутылку, собравшись пить прямо из горла. — Эй, не пей! — наконец отлипнув от стены, молниеносно подскочил я к нему и выхватил из рук бутылку. — Почему? — Это… стоит денег. Дорогой алкоголь, — залепетал я. — Нельзя так. — Я заплачу. — Ты несовершеннолетний, тебе нельзя пить. — А утром ты, похоже, был иного мнения, раз сам пил со мной. — Да чего ты добиваешься? Напьёшься сейчас, а потом придут Хосок и Юнги. И что будет? — А мне насрать, что будет. — Думаешь, Хосок тебя за такое по головке погладит? — А тебя это волнует? Беспокоишься, что Хосок будет зол и расстроен? Так беспокоишься за него, что даже отлип от стены и подошёл ко мне так близко? — Нет, — отрезал холодно и, отставив бутылку, налил стакан воды и протянул ему. — За себя беспокоюсь. Напьёшься и будешь приставать. Воды лучше выпей. — Я могу и в трезвом виде приставать. — Не сомневаюсь. — Тэхён, — произнёс он вдруг полушёпотом, мягко притягивая к себе за талию. Я от неожиданности дёрнулся, разлив воду ему на грудь. Рубашка Чонгука промокла и прилипла к телу, но он всё равно не убрал своих рук с моей талии. — Тэхён, — повторил снова, приблизившись к моему уху, а потом уткнулся лбом в плечо. — Позволь мне поцеловать тебя ещё один раз, — прозвучало как-то совсем жалобно. — Я был пьян… воспоминания смазанные и всё кажется сном. А я хочу запомнить. Даже если это будет наш последний поцелуй. — Не разыгрывай тут драму, — фыркнул я, отчего-то не предпринимая попыток уйти, хотя тот держал совсем не крепко. — Надеюсь, ты никогда не влюбишься. Потому что быть влюблённым на редкость паршиво, — он оторвал голову от моего плеча и взглянул на меня: его глаза были влажными, а ресницы чуть слиплись. Я согласно кивнул на его слова, а после, задержав дыхание, быстро поцеловал в уголок губ. — И всё? — выдал Куки разочарованно и, не видя с моей стороны какого-либо сопротивления, сам стал целовать меня, медленно и неторопливо. Поцелуй прервала хлопнувшая дверь. На пороге отчего-то без пакета, зато с ошарашенным лицом стоял Хосок.