Она больше не пела

      Уже не молодая, но очень ухоженная женщина заходит в комнату, немного брезгливо оглядывая беспорядок.       — Как дела? — спрашивает она у девушки, — давно не видела тебя.       — Нормально, — пожимает плечами та, — не жалуюсь.       — Тебя вчера тетя Марина видела с парнем каким-то, — Ариша кивает головой, настороженно хмыкая, — давно вы с ним?       — Давно.       — Познакомишь?       — Нет, — отрезает девушка — это мое дело, мам — на этих словах сердце женщины болезненно сжимается.       — Ариш… — девушка недовольно смотрит на женщину, и та осекается. Продолжает она уже мягче, — Ари, я ведь беспокоюсь, пойми. Я не прошу тебя отчитываться о каждом шаге, но хотя бы говори со мной иногда, звони, говори, что ты в порядке.       — Какого хуя, мам? Четырнадцать ебанных лет ты держала меня дома, до седьмого класса вообще на домашнем обучении. Никуда нельзя, сиди и учи уроки, а теперь, блять, просто говорить, что я в порядке? Да пошла ты нахуй! — женщина вздрогнула. Она чувствовала вину перед дочерью, она знала, я то сделала ей больно своей гиперопекой, что она, думая, что от ее действий всем будет только лучше, на самом деле никогда не знала, как лучше ее девочке. Может, она ошибается и сейчас? Может не стоит так давить на ребенка? Имеет ли она право так наседать на уже достаточно взрослую дочь?       — Ариш, послушай. Ты ведь в школу не ходишь, ты ведь все забросила.       — Да не сдалась мне твоя блядская школа, у меня свободное посещение!       — Гитара твоя вся в пыли лежит. Когда ты пела в последний раз? — И действительно, когда? Она ведь не пела с той самой первой их встречи с Ним. Когда она успела забыть об этом? Почему?       — Это мое дело, слышишь? — тем не менее продолжает спор девушка.       — Я волнуюсь за тебя! Мне ведь больно, понимаешь?! Я ведь переживаю, Ари! Пе-ре-жи-ва-ю. Я не могу спокойно жить, зная, что ты там под кайфом трахаешься с каким-то… каким-то…       — Он не какой-то! Ты не знаешь его! Ничего ты не знаешь! Да как ты можешь… о нем…?! — слова матери задевают внутри то, что задевать не стоит, и это становится для нее последней каплей. Ари быстро достает чемодан и начинает скидывать в него одежду из шкафа. Глаза женщины округляются в страхе…       — Нет… Ты не можешь уйти! Ты не можешь! — слезы скапливаются в уголках глаз женщины, и она в отчаянии закрывает собой проход. Год назад ее дочь подошла бы к ней, обняла и тихо спросила бы «Мам, ну ты чего?», но эта лишь кидает в сумку документы и зло бросает бездушное «пропусти».       Женщина испуганно смотрит на показавшуюся вдруг совершенно незнакомой девушку. У нее короткие волосы, куча дырок в ушах и красные пятна на шее. У нее на запястьях следы от сигарет. Это не ее дочь. Ее Ариша носила сережки-жемчужинки и свитера крупной вязки, у нее были белокурые волосы до плеч и она смешно чихала. Ариша размахивала руками, когда спорила, Ариша пела, словно ангел. А эта Ари не поет и наверняка практически не жестикулирует. Это не ее дочь. Ее дочь давно испарилась, ее сломали и слепили Ари, эту малолетнюю шлюху-наркоманку. Внутри женщины что-то ломается, она медленно освобождает проход и тихо произносит:       — Иди. — Девушка проходит мимо, безразлично смотря на нее, слегка задевая плечом при выходе, и женщина в порыве отчаяния кричит ей вслед такие жестокие, но в этот момент способные хоть немного унять боль внутри слова:       — Я никогда тебя не хотела!       Девушка, выбежав из подъезда на мороз, натягивает куртку и, захлебываясь, рыданиями сползает по стенке, зажимая себе рот, чтобы не кричать на всю улицу. Ее трясет, дико хочется курить. А еще хочется пойти и обнять единственного родного человека, который у нее остался, прижаться к нему и рассказать обо всем. Она вытирает слезы рукавом куртки и шагает в сторону метро.