Альфи, зомби и семейство

Над весёлыми огнями вечернего Парижа, над Эйфелевой башней, над Нотр-Дам и над Сакре-Кёр лениво проплывали пузатые дирижабли и легко, изящно носились аэропланы. По Сене сновали крошечные пароходики, а на поверхности воды то и дело показывались перископы подводных лодок. Согласитесь, необычный пейзаж? Так считали и сами парижане – или, вернее, пока ещё очень немногочисленные «новые парижане». Так же, как и «новые лондонцы», «новые петербуржцы», «новые римляне» и «новые нью-йоркцы», каждый вечер они, облачённые в лучшие свои наряды (естественно, сшитые по очень, очень новой моде), выходили на улицы... прямо скажем, поглазеть. А глазеть было на что! Впрочем, один новый парижанин – элегантный господин лет тридцати пяти, вполне достойный, судя по его подкрученным усам и уложенным волосам, украсить собою не только вечерний променад, но и любую открытку (даже с Эйфелевой башней или с пышной кафешантанной красоткой), похоже, так не считал. Он постоял с минутку у окна, покуривая трубку и рассеянно оглядывая окрестности, провожая задумчивым взглядом то паровой омнибус, то шлейф прекрасной дамы... но вдруг устыдился такой позорной слабости, свирепо задёрнул плотные занавески и устремился вглубь комнаты, где в полумраке стрекотал хитроумного вида аппарат. Когда аппарат замолк, элегантный господин выдернул из него листочек бумаги, нацепил на нос очки (что сразу же обнаружило всю его учёную сущность, скрывавшуюся под столь легкомысленным фасадом) и принялся читать полученное таким необычным образом письмо. 1 сентября 1889. 053-10, Кристиан Дюбуа, Верьер – 000-03, Пьер Дюбуа, Париж Дорогой сын! Спрашиваешь, как у меня дела – дела прекрасно. Наш славный де Грасси согласился поддержать «островную колонию» – всё его пиратские замашки. Не переживай насчёт этой маленькой нечестности – в сущности, я ни в чём ему не солгал, ведь Англия – остров, в каких бы измерениях она там ни находилась (я так и не разобрался в этих ваших учёных разъяснениях, всецело полагаюсь на тебя и месье Макфарлейна), и идея «колонии» зародилась именно там. Кстати, старички де Грасси в добром здравии и передают ему приветы, как и чета д’Арси с детишками. Передай ему всё это, когда сочтёшь нужным – не хочу его тормошить лишний раз и отвлекать. Хотя было бы от чего... я за него очень беспокоюсь – скоро Её Величество королеву Викторию по траурной части догонит и перегонит. Ты знаешь, что я его очень хорошо понимаю, сам через то же прошёл, но надо, надо жить дальше, у него столько ещё впереди! А в парламенте с «колонией» сейчас ничего не выйдет – никому не нужна вторая «панама»*. Впрочем, об этом я уже говорил не раз... и всё-таки повторюсь: я очень не хотел бы, чтобы из Палаты депутатов меня прямиком отправили в палаты Шарентона** (кстати, говорят, условия там на удивление хорошие, но на себе я бы проверять не стал и никому не советую). Но если опять кто-нибудь нашалит, вроде как тогда с дирижаблем – обращайся, постараюсь уладить в пределах своих возможностей (чувствую себя каким-то министром магии – как нехорошо для пожилого, уважаемого человека!). Ещё пару дней отдохну дома (зря ты ко мне не присоединился, погода чудесная!) и вернусь в Париж. Твой папа. P.S. Извини, что не звоню – письмом как-то удобнее. Месье Дюбуа-младший, а для вас, дорогие читатели, просто Пьер (ибо это был он – помните ли вы маленького мальчика в воскресном костюмчике?) по привычке неодобрительно покачал головой над сумбурным, столь недостойным парламентария, посланием папеньки. Впрочем, все, среди кого он провёл своё детство в Верьере, были такими: де Грасси, де Лавали (они же, как выяснилось, Макфарлейны), д’Арси, папенька, тётя Марта (вот на неё он был особенно зол)... и только дедушка с бабушкой Дюбуа – родители отца, были отдалённо похожи на приличных и серьёзных взрослых людей. И вот в отчаянных попытках стать взрослым и серьёзным он превзошёл многих: получил степень по физике в Сорбонне, целыми днями работал над важнейшим международным проектом, который... да вот он, этот проект, расцветает у него на глазах – не только в этой самой комнате, не только за окном, но и в Новом Лондоне, Новом Петербурге, Новом Риме, Новом Нью-Йорке и вообще, в мировом масштабе, ну а ночами... впрочем, о ночах красавца Пьера мы деликатно умолчим (заметим только, что, как ни удивительно, сей образ жизни нисколько не сказался на его здоровье – к зависти всех знакомых и малознакомых кутил). Вот и на сегодня у него были большие планы... оставалось только закончить с перепиской. Пьер присел к столу, на котором и стоял таинственный механизм. Сперва можно было подумать, что это несколько разных приспособлений, но на самом деле они составляли единое целое. Представьте себе помесь пишущей машинки, фонографа, кинопроектора, телефона и ещё некоторого количества загадочных железяк – и вы получите представление о синепантелефонографе (мы теперь назвали бы эту штуку, конечно, иначе). Пьер спешил, поэтому не стал отвечать на послание отца письмом – вместо этого он отстучал благодарственную телеграмму (ключом – ему так нравилось больше, хотя в некоторых моделях синепантелефонографов можно было и телеграммы печатать на той части, которая... в общем, на клавиатуре), затем принялся рыться в стопке прочей входящей корреспонденции, но тут аппарат звякнул, постучал, и выплюнул полоску бумаги: «элен крэнстон лондон прошу внести список тчк элис м». «Элис М» – это мадемуазель Макфарлейн, редкий образец в высшей степени серьёзной особы, какое счастье, что такие ещё существуют в этом бренном мире! Пьер выудил откуда-то толстенную книгу и записал в неё новейшую обитательницу Новейшего Света. Затем всё-таки отыскал то письмо, в котором от него кто-то тоже чего-то хотел. Ага, это месье Макфарлейн собственной персоной. А вот и суть письма: «...не мог бы ты пристроить Джей-Джей к кому-нибудь из оксфордских коллег, чтобы всё было официально?». Под довольно глупым сокращением «Джей-Джей» подразумеваются, конечно, два оболтуса, Джеймс и Джозеф, а месье Макфарлейн опять делает что-то странное. Почему он так отстраняется от своей альма-матер, почему бы ему самому не написать в Оксфорд тому же Хестону, например, и уведомить Пьера об этом позже? Это, наверное, ему деликатность чего-то там не позволяет. Ну что ж, можно и Хестону написать – пожалуй, это лучший выбор. 1 сентября 1889. 000-03, Пьер Дюбуа, Париж – 000-10, Генри Хестон, Оксфорд Уважаемый мистер Хестон! Кажется, нашу команду ждёт пополнение в лице студентов четвёртого курса отделения физики, Джеймса и Джозефа Макфарлейнов (хотя я уверен, что сами они пока об этом не знают). Пожалуй, лучшей рекомендацией для них пока является их фамилия, от себя же могу добавить, что это весьма талантливые и изобретательные молодые люди, хотя изобретательность их, сочетаемая с природной живостью нрава и своеобразным воспитанием, заходит иногда слишком далеко... Впрочем, вы сами увидите, когда призовёте их к себе в качестве помощников (а именно этого я и хотел бы попросить) – возможно, это как раз то, что нужно. Сообщите мне, как пройдёт знакомство... и, возможно, вам стоит написать и месье Макфарлейну, порадовать его, – до меня доходили весьма грустные сведения о его состоянии. Искренне ваш, Пьер Дюбуа. И Пьер отправил письмо – с гнетущим ощущением, что написал его совсем не так, как следовало бы. Затем отстучал телеграмму месье Макфарлейну («отправил их хестону тчк пьер»). И наконец, доделав все дела, он устремился прочь из дома, в кабаре «Драная кошка». Утром (около двух часов дня) его и... кхм... тут нам снова придётся умолчать ... в общем, его разбудил телефонный звонок (и после хорошо проведённой ночи этот звук показался Пьеру слегка малоприятным). – Что ты наделал! – кричал на него из трубки обычно такой спокойный месье Макфарлейн, – как ты мог! Пьер промямлил в ответ что-то невразумительное и сделал даме, ошарашено привставшей с его ложа, жест рукой, явно намекавший ей собрать вещи и удалиться (ну вот, не сложилось у нас с умолчанием, какая жалость!). – Что случилось, месье? – постарался сказать он как можно чётче, громче и внятнее. – Нельзя было посылать моих ребят к Хестону! К кому угодно, только не к нему! Почему не к Бэйнсу, не к Клифтону, не к Бэлфуру... да почему не к Винтеру, наконец? – Но... у Винтера уже есть помощник, Джонс... да и вы вроде бы в хороших отношениях с мистером Хестоном... – Вот именно! – воскликнул месье Макфарлейн, взял паузу, чтобы отдышаться (вполне благоразумно – Пьеру уже начинало казаться, что на том конце провода собеседника вот-вот хватит удар) и добавил тихим, действительно раскаивающимся голосом: – Прости, Пьер, об этом-то я и забыл. Конечно, ты ничего не знаешь и не можешь знать... Пьер вздохнул и задумчиво покрутил ус. – Хорошо-хорошо, месье... но не могли бы вы объяснить, в чём дело? – Конечно же нет. Это не моя тайна, и что сделано, то сделано... а мистера Хестона сегодня будет ждать большой сюрприз. Остаётся только надеяться, что нервы у него крепкие. – А как же иначе, месье, он ведь американец! Не знаю, что может пойти не так, но надеюсь, что вы сейчас понапрасну меня ругали.

***

Нервы у мистера Хестона оказались... как раз достаточно крепкие для такого потрясения. Он очень обрадовался посланию месье Дюбуа (похожему, правда, больше на приказ, чем на просьбу): он был рад возможности принять под свою опеку сыновей старого товарища, а то, как Пьер их описал, было просто гарантией того, что он сможет поладить с ними. Мистер Хестон вызвал их запиской в Кларендонскую лабораторию... и, когда после обеда Джеймс и Джозеф явились, не смог сдержать изумления. Как он раньше не догадался! Он даже не сообразил поприветствовать братьев, которые с видом нашкодивших школяров мялись на пороге кабинета, не решаясь войти, и произнёс странным, глухим голосом, как будто бы растерянно или даже испуганно: – Странно... ваш отец ни разу не упоминал, что вы – близнецы...