Альфи, зомби и семейство

Альфи де Лаваль давно привык к шуточкам в свой адрес. К шуточкам, слишком часто переходящим в оскорбления. Возможно, если бы он тогда знал, что они как минимум наполовину беспочвенны, ему было бы чуть легче их переносить... но до открытия, перевернувшего всю его жизнь, оставалось ещё несколько лет. Пока же шёл только 1860 год, а сам Альфи, студент-первокурсник, шёл на лекцию по логике, раздумывая о том, что его маменьке не мешало бы тоже сходить на эту лекцию и узнать о том, насколько же всё-таки нелогично было отправлять его на растерзание английской образовательной системе. Учебный год только начался, но уже человек пять (а среди них были и преподаватели) не упустили случая позубоскалить над его национальной принадлежностью. Однако, несмотря на мрачные предчувствия, именно этот день преподнёс ему приятный сюрприз. Зайдя в аудиторию, Альфи, как обычно, принялся тщательно высматривать подходящих кандидатов в соседи. У него были свои критерии, но их было не так-то легко применять на перемене, в толпе болтающих, хохочущих и ругающихся чёрных мантий, и на этот раз он остановил свой выбор на студенте, который сидел один у окна, и, кажется, что-то рисовал. «Будет молчать – и на том спасибо», – подумал Альфи почти обречённо. Он попросил разрешения сесть рядом... и в следующие два академических часа обнаружил, что молчаливость явно не была сильной стороной его соседа. – Ну что ж, садись, я очень рад, – ответил на просьбу Альфи джентльмен у окна (Альфи сразу уловил что-то необычное в его произношении, хотя и не мог точно сказать, что именно) и протянул ему руку. – Генри Хестон. Альфи ненавидел знакомиться с англичанами. Всегда ждал этой почти неуловимой презрительной усмешки, возникавшей на губах собеседника в семидесяти пяти процентах случаев, и, неважно, дождавшись её или нет, начинал краснеть. – Альфонс де Лаваль... но лучше, конечно, просто Альфи. Приятно познакомиться. Он тут же залился краской – почти по привычке. И никакой презрительной усмешки в ответ не увидел. Скорее... искренний и дружелюбный интерес?! – Интересно, имя у тебя французское, но ведь ты явно англичанин! Я сам из Штатов, так что не знаю, у вас так часто бывает? – Хорошо бы это случалось почаще... но ты не угадал, я действительно француз – просто учился в Хэрроу... и хотел бы я знать, зачем. Но погоди, ты американец? Вот это да! Альфи старательно вглядывался в Хестона, пытаясь сопоставить впечатление от нового знакомого с тем, что он знал об Америке и американцах. Вспомнились школьный учебник географии и романы Купера. Что ж, Хестону, с его непослушными тёмными волосами, орлиным носом и большими карими глазами прозвище Соколиный Глаз подошло бы вполне (только Альфи всегда казалось, что отважным охотникам прерий полагается иметь мужественный загар, а не россыпь веснушек на молочно-белой коже – впрочем, это была мелочь совершенно несущественная). – Честно говоря, я нахожусь в таком же недоумении относительно моего пребывания здесь. Меня просто... послали. И тут в аудиторию вошёл преподаватель. Впрочем, это не помешало им продолжить разговор уже шёпотом, несмотря на всё сочувствие к учёному мужу, пытавшемуся заработать себе на хлеб насущный конъюнкциями и дизъюнкциями. Учёный муж был не сильно старше своих студентов и совершенно не внушал своим видом благоговейного страха: бедняга, скорее, сам его испытывал в немалой степени, да к тому же заикался. – Мне этот мистер... ты не расслышал, как его зовут? В общем, он чем-то похож на тебя, Альфи. – Хм... а ты не близорук, Соколиный Глаз? Но знаешь, ты прав, сходство есть. Придётся бороду отрастить, чтобы не путали. А фамилию я тоже не расслышал, что-то на «Д». Когда Альфи через много лет узнал, что именно этот «мистер-что-то-на-д» написал ту самую книжку, в честь героини которой он назвал свою дочь, а также несколько очень полезных трудов по логике и евклидовой геометрии, он очень сильно удивился, и, конечно, устыдился того, что так плохо вёл себя на его лекциях. Но это было потом – поэтому мы не будем обращать внимания на столь незначительную (конечно, в масштабах нашей, а не мировой истории) особу и вернёмся к Генри Хестону, ради которого эта глава и затевалась. В процессе дальнейшего общения Генри узнал о биографии Альфи не так уж много (ибо до той поры жизнь юного месье де Лаваля была ужасно бедна событиями). Альфи, родившийся в Париже и проведший детство в одном из маленьких городков неподалёку, был сыном содержательницы пансиона, в основном принимавшего девиц буржуазного происхождения и приносившего потому немаленький доход; отец его умер давно, и Альфи ничего толком о нём сказать не мог, а мать и старшая сестра очень ловко уклонялись от расспросов. Генри же поведал Альфи о своей родне нечто куда более интересное. Его отец, англичанин из резко разбогатевшей семьи фабрикантов, эмигрировал в Америку, когда его лишили наследства из-за того, что он женился не на бедной, но знатной невесте, которую ему назначили родители, а на бедной и незнатной швее-ирландке (позже Генри всё-таки признался, что отец женился на них обеих, и потому его бегство в Америку было не прихотью, а суровой необходимостью избежать карающей длани закона). Видимо, наследственность у отца Генри была хорошая, так как он и сам быстро сколотил состояние на строительстве Нью-Йоркской железной дороги, и, похоже, некоторое чувство ностальгии (а также наличие лишних денег) заставило его отправить сына в Оксфорд. Точнее, одного из сыновей. Тоже не сразу, но Генри рассказал Альфи самое главное – у него был брат-близнец по имени Итан. Генри выдавал информацию небольшими порциями, как бы проверяя Альфи, и наличие оставшегося в Америке близнеца, к тому же душевнобольного (как выяснилось ещё чуть позже), обнаружилось только в конце второго курса. – А ты скрытный, – сказал тогда Альфи как будто шутя, но с заметной обидой в голосе (и в любом случае это вышло неловко), пытаясь отвлечь Генри от такой мрачной темы, – наверное, если ты в кого-нибудь влюбишься, я узнаю об этом, когда ты мне покажешь фотографию с твоей женой и вашими десятью детьми! Именно то, что Генри всё-таки показал Альфи фото себя и Итана вместе, заставило Альфи поверить ему – или, вернее, продолжать верить даже тогда, когда эта, на первый взгляд, простая история превратилась в маловероятную и даже крайне подозрительную. Наступило лето 1864 года. Были сданы последние экзамены – и Альфи, и Генри заработали двойные степени, по физике и по математике. Жизнь Альфи за прошедший год круто переменилась: если говорить вкратце, он сменил подданство и фамилию (теперь он полноправно звался Макфарлейном), унаследовал родовой замок на маленьком шотландском островке и собирался жениться (события, имевшие такие масштабные последствия, подробно были описаны в другом произведении). Генри же хотел остаться в Оксфорде – ему даже предложили место преподавателя физики. В общем, вокруг царило то особенное, празднично-тревожное настроение предвкушения будущего и осознания его полной непредсказуемости, которое обычно бывает при выпуске. И никто не смог предсказать того, что в самый день выдачи дипломов на берегу Айсис пьяный старик-рыбак найдёт труп утопленника с простреленной головой, и что этим утопленником окажется Фредерик Уайт, один из выпускников. Его смерть признали самоубийством после самого небрежного расследования, которое только можно было вообразить: если бы расследование проводили хоть самую малость тщательнее, кто-нибудь обязательно бы заметил, как поспешен был отъезд домой одного из главных свидетелей – Генри Хестона, лучшего друга покойного. Вспоминая об этом впоследствии (году в 1877 в одном из оксфордских пабов), мистер Хестон и мистер Макфарлейн пришли к выводу, что Альфи спас тогда исключительно его эгоизм. Альфи был настолько поглощён своими семейными делами, что Генри пришлось, как это ни было грустно, подыскать себе другую компанию. Собственно, с Фредом Уайтом они оба всегда были в хороших отношениях, теперь же Генри особенно с ним сблизился. Фред изучал математику и древние языки, причём имел явную склонность к последним, и это его увлечение вносило нечто новое в их заржавевшие разговоры «о шестерёнках», как называл это сам Фред. Он был славным малым – это его и погубило. Альфи был потрясён произошедшим до глубины души (впрочем, именно тогда потрясения сыпались на него одно за другим, и он только успевал удивляться, почему до сих пор не поседел и умудрился сохранить остатки здравого рассудка), но ещё большее потрясение ожидало его вечером. Генри весь день ходил бледно-зелёный, а за полчаса до полуночи вдруг ввалился в комнату к Альфи и неожиданно твёрдо заявил: – Это Итан убил Фреда. Я должен уехать. После долгих расспросов Альфи удалось выяснить, что Итан объявился в Оксфорде пару недель назад. Тогда от родителей Генри пришло письмо в стиле «мы отпустили его погостить у тебя» – Итан же, естественно, никем не замечаемый (тем более, что он раздобыл себе студенческую мантию), принялся сперва выслеживать брата, а затем и заводить с ним долгие, мучительные беседы. Он не высказывал конкретных угроз, но Генри знал – Итан не остановится, пока не сделает что-нибудь ужасное. Потом Генри, в своей обычной манере, добавил, что, когда после второго курса он ездил домой на каникулы, выяснилось, что в его отсутствие Итан убил человека (и это произошло не впервые – но что был за первый случай, Генри рассказывать не хотел, говорил только, что это случилось неумышленно, и, видимо, наложило отпечаток на рассудок его брата) – в Штатах преступления куда чаще остаются незамеченными. Выходило всё так, что Итан убил Фреда просто за дружбу с Генри, и при этом, если найдутся свидетели, то именно на Генри падёт подозрение, от которого не так-то просто будет очиститься. – Если тебе нужен совет… Не стоит уезжать – ты только привлечёшь к себе внимание. У тебя есть фотография, письма родителей – тебе пригодятся доказательства того, что Итан существует. Попроси родителей выслать выписку из церковной книги… А может, никто его и не видел, зачем тебе зря всё здесь бросать? На Альфи ни разу в жизни никто не смотрел так, как посмотрел после этих его слов Генри. – Ты ничего не понимаешь… Какие доказательства? Обезопасить себя и отправить его на виселицу? Ради того, чтобы, – Генри нервно усмехнулся, – чтобы я заполучил место лектора по физике? И главное, пока я здесь, ему ничего не стоит сделать то же, что он сделал с Фредом, с кем угодно, кто окажется со мной рядом! Молчание длилось долго. Наконец, Генри не выдержал. – Почему ты на меня так пялишься? Испугался? – Я вспомнил, как ты мне говорил, и на снимке показывал, что вас с Итаном можно отличить по носу – он сломал тебе нос в детстве… Они сидели рядом, поэтому Генри взял свечу и повернулся лицом к Альфи. Нос был слегка кривоват, как и должно было быть. – Ну что, всё в порядке? – спросил Генри почти что весело, когда Альфи облегчённо выдохнул. – Не беспокойся, Итана ты на такой дистанции быстро отличил бы, он себя совсем иначе ведёт, а изображать меня у него всегда выходило плохо. Когда почти через пятнадцать лет они встретились вновь, по Генри можно было сразу сказать, что произошло. Впрочем, он и сам не стал ничего скрывать. Вернувшись на родину, Генри сперва прилагал все усилия, чтобы образумить брата, после старался не попадаться на его пути, но Итан стал преследовать его. Итан убил ещё нескольких приятелей Генри, затем повёл более тонкую игру – начал убивать тех, кто был дорог его друзьям. Генри не раз попадал под подозрение, спасался то случайностью, то, когда удавалось всё-таки доказать существование Итана разъярённым последователям закона Линча (кажется, не без помощи самого Итана, склонного к эффектным появлениям). Игра закончилась трагически: Итан, в очередной раз настроив жителей одного городка против себя, был убит из мести за преступление, которого не совершал (Генри, со своей вечной странноватой улыбкой, даже показал Альфи свидетельство о смерти близнеца – он теперь носил его с фотографией во внутреннем кармане пиджака). Бесцельно побродив по стране ещё три года, после смерти родителей Генри решился вернуться в Оксфорд – так и не женившись, он по-прежнему считался членом колледжа Крайст-Чёрч и имел право преподавать. И, конечно же, ни в день их встречи, ни в последующие годы мистер Макфарлейн в их разговорах не заострял внимание на своей семье: он только упомянул о наличии жены, дочери и двух сыновей, не вдаваясь в подробности – ему было неловко, что у него всё в итоге так хорошо сложилось. Рассказывать же о том, что сыновья были близнецами, казалось попросту опасным – он и вправду беспокоился за мистера Хестона, который только начал оправляться от пережитого (хотя от таких трагедий полностью не оправляются никогда). Джентльменам не надо наносить друг другу визиты и рекомендовать гувернанток, а семья мистера Макфарлейна обитала достаточно далеко от Оксфорда, что предотвращало случайные встречи, поэтому все их разговоры (точнее, по большей части письма), вскоре вновь скатились в область «шестерёнок» – и оба были чрезвычайно довольны этим.