Ревущие

Нас было четверо: я, Антонио Фернандес Карьедо, Альфред Джонс и Гилберт. Мы, как обычно, сидели в подвале у Джонса, не занимаясь решительно ничем. За узким окошком под потолком жарило флоридское солнце. Джонс бренчал на гитаре, выстукивая ритм ногой, Карьедо спал за барабанами, Гила на горизонте не наблюдалось. Наши дни были похожи друг на друга, как яйца на сковородке. Они текли неспешно, размеренно, постепенно поджариваясь. Особой перчинкой в них были плановые вылазки наружу или вспышки активной трудовой деятельности, связанные либо с вдохновением, либо с угрызениями чувствительной совести Тони. Мы, в общем-то, неплохо проводили время, хотя по моим меркам были знакомы совсем недолго. Наша дружба, изначально построенная на доверии и общем интересе, постепенно обрастала новыми подробностями, ощущениями и как-то незаметно крепла. Мы становились друг для друга не просто коллегами, а настоящими друзьями. И я не совру, если скажу, что именно я стою у самых истоков этой дружбы, что именно я формировал нас как группу. И начал я с Гилберта. Я с Гилом знаком давно. Нет, даже не так, я знаю о нем уже очень давно, хоть встретил всего несколько лет назад. Мы часто пересекались на концертах, я видел его объявления в газетах и журналах в графе ищущих работу, о нем говорили многие люди, вращающиеся в среде флоридских музыкантов. Из всего, что я слышал, у меня о нем сложилось не лучшее мнение. Хотя, почему не лучшее? Если говорить прямо, то отвратительное. Я следил за его жизнью и не понимал, как же можно было то опускаться до животного уровня жизни, то блистать на самом пике популярности и славы. Я смотрел на него, и во мне боролись отвращение к его образу жизни и любопытство. Мне все время хотелось поговорить с ним, я надеялся, что в разговоре я пойму его хоть немного. И случай вскоре представился. Я встретил его в баре в компании, состоящей только из него самого и клетки с канарейкой. В голове мелькнула мысль, что канарейка в роли собутыльника — последнее дело, и я подсел к нему. И что удивительно, мы разговорились. В разговоре мое прежнее отношение к нему постепенно растворялось, смешиваясь с новым, живым Гилбертом, и становилось совсем другим. Мне еще тогда подумалось, что, наверное, он очень одинок. Несмотря на свою известность и огромное количество друзей-знакомых, он показался мне ребенком, затерявшимся в этом огромном городе и совсем не понимающим, чего от него хочет жизнь. За эти три часа я понял, что если забуду о нем, как о множестве других людей, то никогда себя не прощу. Ну, я и не забыл. Я, можно сказать, взял его к себе, заново воспитал, стал ему как мать родная, поселил в своей квартире, устроил в знакомую группу на гитару, а когда группа распалась, помог найти новую. Но не все было так гладко, вскоре меня уволили, а Гил бросил группу из-за разногласий с другими музыкантами, и мы, не имеющие стабильной работы и надежного места в жизни, болтались без дела. Так продолжалось до тех пор, пока нам снова не помог случай, и я не встретил Карьедо. Тони Карьедо был механиком. Он работал в автомастерской, был наполовину испанцем, спал днем с часу до трех, называя это сиестой. Жил он с мамой, писал стихи, стабильно признавался в любви одной девушке, она его также стабильно отвергала. В школьном прошлом играл на барабанах. Правда все это я узнал уже много позже. Мы наткнулись на него, когда чинили старый джип Гила, тогда еще принадлежащий ему, но сейчас ставший достоянием всей нашей честной компании. В тот день нам не очень везло. С утра меня послали куда подальше в службе занятости, днем обнаружились счета за квартиру, что нас сильно подкосило, под вечер сломалась машина, денег было в обрез, а Гила, кажется, хватил солнечный удар. Словом, денек было ужасный, и поэтому, когда Карьедо, услышав наши стенания о бренности жизни, подошел и со свойственной ему простотой спросил, нужен ли нам барабанщик, я решил, что это очередная издёвка сегодняшнего дня и по совместительству новая проблема. Но Карьедо оказался не проблемой, а совсем наоборот. Впоследствии я понял, что он был ниспослан богами за все наши страдания. Ради такого сокровища стоило вытерпеть все лишения, ведь он был именно тем, чего нам с Гилом тогда не хватало больше всего. Карьедо был не только барабанщиком, но и поэтом. А раз он был поэтом, то мог писать тексты и не просто тексты, а хорошие, прекрасные тексты для песен. И мы зазвучали… Играли мы много, ярко, всей душой отдаваясь этому делу. Днем сидели на душной работе, с нетерпением ожидая вечера. Выступали на улицах Сарасоты и имели с этого небольшие, но хоть какие-то деньги. Однако же, сколько бы мы ни играли, что бы мы ни вкладывали в нашу музыку, понимали, что нашему звучанию не хватает чего-то важного, окончательного. Я решился на рискованное мероприятие — привел нового человека, вокалиста, гитариста, попеременно мучащего саксофон. Его звали Альфредом Фостером Джонсом, он был сопливым юнцом, едва закончившим колледж и хлещущим позитивом и амбициями во все стороны. По всем его манерам и повадкам можно был предположить, что именно его дед был одним из первейших европейцев, осевших на восточном побережье континента. Словом, Джонс был коренным американцем, кореннее некуда, и среди нашей компании этим резко выделялся. Дед Гила переселился в Америку в тридцатых годах из Германии по известным причинам. Тони, хоть и жил в Штатах с рождения, сохранил привычки и черты, отличающие испанцев среди прочих людей. Я же приехал в Америку из Франции к дяде, живущему в одном из провинциальных городков Флориды, решил остаться здесь ненадолго, но так получилось, что живу здесь до сих пор. Иногда мне кажется, что на английском я говорю лучше, чем на родном французском. Но, тем не менее, Джонс втерся в нашу компанию, стал недостающим пазлом и составил полноценную картину, как в нашей музыке, так и в нашем обществе. И что очень важно, у него был подвал. Большой, просторный подвал, который Гилберт называл по-своему — Keller, словно одушевляя его и делая еще одним нашим товарищем. До встречи с Джонсом мы были вынуждены собираться на репетиции очень редко, а если и собирались, то только в моей с Гилом тесной квартире, что было крайне неудобно, особенно соседям. Теперь же подвал стал нашим общим вторым домом, нашей штаб-квартирой, новым местом наших вечерних сборищ и репетиций, оттуда мы уже делали вылазки на уличные концерты. Да, мы все так же играли на улицах, но уже с Альфредом, зарабатывая деньги этим восхитительным делом и основной работой. У Тони работа заключалась по-прежнему в автомастерской, Гил отпугивал клиентов в сувенирной лавке, притворяясь продавцом, а я, как и Джонс, пока не мог найти чего-то подходящего и поэтому менял одну работу за другой, но, если смотреть в целом, мы жили куда лучше, чем пять лет назад. У нас имелась неплохая, вполне сформировавшаяся группа с репертуаром, собственным звучанием и не без десятка другого постоянных фанатов. Группу мы назвали «Ревущие», хотя среди слушателей еще водилось прежнее название «Bad Trio». Но сейчас-то мы были уже не трио, значит и название требовалось новое. «Ревущие» мы были не потому, что наша музыка была ревущей, а потому, что всем нам четверым больше всего хотелось жить и творить не в двухтысячных, а бурных, ревущих двадцатых годах прошлого века.