Ревущие

К вечеру погода не стала милостивей. На непозволительно ясном небе зависло палящее солнце, легкий бриз дул в сторону залива, но не особо ощущался — в центре тем более. Вообще, не сказать, что Сарасота была таким уж большим и красивым городом — это все-таки не Орландо и даже не Петерсберг, — однако здесь побережье, и тут есть на что посмотреть. Навстречу мне шла Элис в каком-то волшебном легком наряде. Казалось, что она идет над мостовой, касаясь земли только кончиками пальцев. Поравнявшись со мной, она, смеясь, протянула руку: — Привет, Франциск! Я осторожно коснулся ее. Рука была теплая и бархатистая. Я невольно залюбовался Элис. Лицо у нее было живое, нос морщился, когда она улыбалась, а в ее яблочно-зеленых глазах вспыхивали блики света. — Добрый вечер, Элис, — ответил я, протягивая ей цветы. Она все с той же улыбкой взяла их, зарылась носом в бутоны розы, рассмеялась и поблагодарила. Мне хотелось заговорить с ней как со всеми другими девушками, о каких-нибудь непростительно романтичных вещах, но возникало ощущение, что это будет неуместно. Удивительно, но мне было неловко! Не припомню, когда такое было в последний раз. Разве что на самом первом свидании. — Ты когда-нибудь была в Сарасоте? — спросил я, чтобы как-то скрыть замешательство. — Нет. Я даже в Америке впервые. Я из Англии. — Тогда тебе точно надо посмотреть мост и центр. А я не удивлен. Я знал, что она не может жить в Америке. Она словно принадлежит другой стране, другому миру. Она затерялась, закружилась во Флориде, как знаменитая Алиса в Стране Чудес, а мы были для нее Шляпником, Белым Кроликом, Чеширским Котом и Мартовским Зайцем — сборищем чудного народца, с которым если однажды встретишься, то уже не соскучишься. Мы шли по тротуару вдоль длинных магазинов на первых этажах зданий, мимо нас проносились велосипедисты, разгоняя вечернюю духоту. Мы болтали о всякой ерунде: о преимуществе английских домов перед американскими, о праздниках и о картинах Брейгеля. Разговор лился сам, плавно переходя из одной темы в другую, как это обычно бывает у лучших друзей. Но только друзьями мы не были. Что-то волшебное повисло между нами, что-то, от чего уже не сбежать. Она смеялась, и ее смех, подобно звукам улицы, заполнял все вокруг, не оставляя свободного места. Я словно захлебывался им, тонул в нем, навсегда погибал, а сам смеялся тоже, радуясь своей погибели. — Скажи, — вдруг спросила она, — а что такое Вечность? — С чего бы такие вопросы? — ответил я, чуть смеясь от удивления. — Неужели подобные мысли посещают эту милую головку? — Нет, но представь. Когда-нибудь мы все умрем, кто-то раньше, кто-то позже. Церковь учит, что после смерти будет рай или ад. И будет это продолжаться бесконечно долго. Целую вечность, понимаешь? Скажи, зачем это? Что будет там? И если это неизбежно, почему мы здесь? Я посмотрел на нее. Она была необычно взволнована. Из прически выбилась прядь, лицо раскраснелось. Это было поразительно. В этот миг она была настолько непривычной, куда более живой, чем раньше. Такое чувство, что именно сейчас на меня глядела не сама Элис, а ее душа, глубоко запрятанная до этого момента. Душа кричала, рвалась наружу, рыдала, требовала ответа, и невозможно было отказать ей в ее отчаянном порыве. — Для чего, Франциск? — повторила она уже спокойней. Вздохнув, я коснулся ее лба, заправил выбившуюся прядь и начал. — Вечность — это такая штука, которая нужна, чтоб показать человеку, что мир у его ног будет не всегда, и что рано или поздно он лишится всего, что есть у него сейчас. А потом она начнет говорить тебе, что собственная персона — это не единственное, чем ты дорожил в твоей жизни, и услужливо подкинет тебе пару-тройку друзей. По-моему, вечность эта — не та вещь, из-за которой стоит расстраиваться. Я как-то имел на эту тему очень интересную беседу с бабушкой Гила. Она за такие мысли обозвала меня богохульником и отказалась есть еду, которую я готовлю. Без понятия из каких соображений, но я особо против не был. И Элис рассмеялась. Бросало на улицы свои последние лучи заходящее солнце. Лучи играли в ее волосах, смешинки прыгали по ее лицу. Ее кожа, лицо, руки светились теплым светом, который был куда приятнее солнечного, он не слепил, а только грел. Словно она сама стала хранилищем тепла в сегодняшний вечер, словно дух солнца избрал ее своим сосудом, поселился в ней и захотел подарить немного своего волшебного сияния этому миру, маленькому городу на побережье, моим друзьям и мне. Я ведь и жениться могу. Не на духе — на Элис. На теплом рыжем сосуде солнца.