glaciers are melting in the dead of night

«С самого своего детства я взяла за привычку убегать. От нянь, от родителей, от разговоров, что не были мне интересны. Но чаще я убегала из сердечного желания познать и увидеть новое. Приоткрыть дверь в мир, принадлежать которому я не могла по своему рождению и статусу. Маленькая английская роза, жаждущая истинной любви и приключений.»

Небо дышит. Голубизна опускает вниз свою диафрагму. Тусклое солнце тонет в атмосферном покрывале. Тяжесть на груди растет. Венди знает: на самом деле все остается внутри. На протяжении нескольких часов она сидит у окна, откинувшись на спинку пластикового стула, болезненно вонзающегося ей в спину. Белая страница дневника смотрит на нее и давит, давит, давит своей болезненной, неправильной пустотой, требующей от Венди невозможного — правды. Щелк. Авторучка выдвигает стержень и впервые за вечность царапает бумагу.

«Его звали Эдвард»

Щелк. Свет на мгновение исчезает и комната погружается в холодную синюю тень, напоминающую глубины озера. Сквозняк подхватывает маленькую, сгоревшую на солнце скорлупу черного цвета и забивает ее в угол рамы. Ручка вновь щелкает и падает на пол. Венди неловко наклоняется за ней, цепляя каблуком выщербленную белую краску пола, и замирает. На мгновение ей показалось, что у нее за спиной пробежала маленькая девочка с золотыми кудряшками, в шляпке и кремового цвета кружевах, но, когда она обернулась, никого уже не было. Кто она — эта девочка? Всего лишь потрескавшийся от времени образ, пришедший из давно забытого сна, каких у Дарлинг в запасе было бесчисленное множество. Мерривезер слишком далека от нее. Она — причина всего. Венди выпрямляется, и откладывает ручку в сторону. Ей вдруг приходит в голову сыграть в незамысловатую игру — проверить, сколько минут она сможет просидеть, совершенно не двигаясь. Не дыша. До первых спазмов, до ломоты в теле или абсолютной пустоты в голове?

«Не иди в воду»

Бабочки, вышитые серебристой нитью на тонкой газовой тюли, вспыхивают на свету и рассыпаются. На месте плохо прокрашенных стен появляются светлые обои с незатейливым узором в виде цветков шиповника, в одном углу — широкая кровать с балдахином, в противоположном — еще две. Венди делает вздох и разминает плечи. Взрослые леди не играют в детские игры. Они делают правильный выбор. Щелк.

«Зимой 1912-1913 гг. моя семья ощутила некоторые затруднения в материальном плане. В связи с этим моя мать была вынуждена давать юным девочкам и девушкам уроки игры на фортепиано. Среди ее учениц оказалась и малышка Дейзи — пятилетняя дочь начальника отца, которого я видела лишь однажды и чье имя (в числе многих других) со временем стерлось из моей памяти. А вот его сына мне забыть не удалось... Его звали Эдвард. И он был моим женихом.»

***

Лето 1913, Лондон

Утро звенит, точно ваза, задетая неловкой рукой. Венди нанизывает на тонкую нитку слова-обещания, слова-желания, слова-просьбы, молитвы, которые когда-либо произносила или слышала, и вешает себе на шею. Нить оказывается тяжелой, но она терпит. Глубоко вздохнув, Дарлинг проводит пальцами по новому платью, покоящемуся в белой с узорами коробке. Слегка сминает податливую ткань, боязливо дотрагиваясь до расшитых бисером мотыльков и шелковых роз, поправляет кружевной воротник и, наконец, бережно разглаживает нежно-голубой атлас на поясе. Красивое и безумно дорогое платье. Из числа тех, которые ее семья не могла себе позволить. Которые отнимали свободу у своей владелицы. У нее в ушах до сих пор звучит голос матери — тот нежный голос, что пятнадцать лет будил ее по утрам и желал сладких снов; тот строгий голос, что отчитывал ее за чтение книг за столом; тот голос, что сказал ей две недели назад...

«Эдвард влюблен в тебя»

И Венди внимала разливающемуся мягкой патокой голосу с покорностью провинившейся ученицы — пристыженной и немного напуганной. Но она ведь ни в чем не была виновата, так?

«Его родители не против вашего брака, но только когда вы оба достигните приемлемого возраста»

Брак. Как странно было произносить это слово, впервые применяя его по отношению к себе. Слышать, как неправильно оно звучит в сочетании с ее именем и его. Знать свое будущее наперед.

«Будь благоразумной, Венди. Ты больше не ребенок»

Венди обессиленно опускается на круглый пуф, стоящий у туалетного столика, что появился в ее с братьями комнате совсем недавно. Корсет туго сдавливает ей ребра, а высокий пучок медово-коричных локонов, скрупулезно собранный матерью часом ранее, делает ее на пару лет старше, но у нее не находится ни сил, ни желания, чтобы обратиться к камеристке с просьбой ослабить завязки или вытащить из прически острые шпильки, тем самым позволив волосам свободно струиться, как это бывало раньше. Должно быть, она действительно стала взрослой. На мгновение эта мысль кажется ей куда более печальной, чем любая из шекспировских сонат. Чего ты боишься? Подойдя к кровати Джона, Венди расправляет складки на его одеяле и взбивает подушку, а затем аккуратно садит медвежонка Майкла на полку и заводит музыкальную шкатулку. Не знаю. Я не знаю. Мелодия заполняет комнату. Маленькая балерина смотрит на Венди пусто, но танцевать не отказывается — и начинает кружиться. Может быть, что моя жизнь будет похожа на ее. Что в ней не будет ничего, кроме одного-единственного танца, придуманного кем-то за меня. Что из раза в раз я буду вынуждена слушать одну и ту же последовательность звуков. Может быть. — Венди, ты только взгляни на меня! Миссис Дарлинг совершила чудо! Девушка поднимает взгляд на ворвавшегося в детскую юношу и улыбается. Бэй, стоя в перешитом костюме ее отца, одновременно пытается застегнуть запонки на рубашке и при этом завязать галстук. Венди хочется рассмеяться — таким чудесно неловким она видит своего друга нечасто, но ей удается вовремя отдернуть себя — настолько счастливым он бывает едва ли не реже. Добрый и храбрый, вечно тоскующий мальчик — таким она запомнит его. — Позволь, — Венди мягко перехватывает пальцами концы ткани, как бы предлагая свою помощь, когда очередная попытка Бэйлфаера завязать галстук не увенчивается успехом. Иногда они вместе садятся на подоконник и подолгу молча смотрят на мир сквозь стекло. Девушке нравится, как выглядят люди, когда думают, что рядом никого нет. Когда забывают, что их окружает мир, наполненный сотнями глаз. В каждом уголке. Если бы кто-нибудь однажды спросил у нее, что она там видит, Венди, не задумываясь, ответила бы — жизнь. И, может быть, Бэй поддержал бы ее. — Готово. Теперь ты выглядишь, как настоящий джентльмен. А может и нет.

«Расскажи мне. Расскажи мне, что ты там видел?»

— Джон помог мне с этикетом, поэтому сегодня, можешь быть уверена, тебе не придется краснеть из-за меня перед своим женихом и его родителями.

«Я не думаю, что мои рассказы окажутся интереснее твоих историй. В них нет ничего, что заинтересовало бы вас, мисс Дарлинг»

— Я бы никогда не постыдилась того, что ты — член моей семьи, Бэй. Ты такой же мой брат, как Джон или Майкл. Венди думает, что ему это важно. У нее странное такое чувство, словно это последний раз, когда она говорит ему это, и другого шанса не будет. Она еще не знает, насколько в скором времени окажется права.

«21 июня 1913 года восемнадцатилетняя американка Джорджия Бродвик, используя пятикилограммовый шелковый парашют, прыгнула с высоты 305 метров из аэроплана и благополучно приземлилась на поле аэродрома в Лос-Анджелесе. Это была первая женщина, совершившая прыжок с парашютом из аэроплана...» — кричали газеты Лондона 21 июня 1913 года.

Вечером того же дня Венди Мойра Анжела Дарлинг вдруг со всей ясностью осознала, что в этот самый момент под ее ногами находился перекресток, и от следующего шага могла измениться вся ее дальнейшая судьба. И она сделала этот шаг.

***

Когда Венди заканчивает писать, останавливая поток колющей правды, у нее дрожат руки. Ей как-то очень больно и противно; она, если честно, ненавидит себя. Потому что у нее к Эдварду — ничего, кроме благодарности за его любовь, и ничего, кроме жалости (рядом с ней он лишь терял свое время, а время дорогого стоит). Ничего. Ее разум и сердце разрывались на части. Она никогда не была достойна его. Правда душит на протяжении сотни лет — у Венди зависимость от незримых цепей, обмотанных вокруг ее горла. Питер говорил, что, только перестроив свою жизнь и избавившись от любого рода напоминаний, она сможет их скинуть. Питер говорил, что только так она избавится от боли. Венди Дарлинг боялась боли, но бессмертие пугало сильней. И она вновь сделала шаг. Эмма Свон обещала вернуть ее в семью. Она ведь не солгала, не совсем — Венди встретилась с братьями спустя сотню лет. Джон и Майкл уверяли, что теперь они вернутся домой. И они ведь тоже не солгали, не совсем — Лондон всегда был ее домом. Но не было больше мамы и папы, не было тетушки Миллисент или Нэны, или Эдварда с его родителями и чудесной сестренкой Дэйзи, или витражных окон и сада, утопающего летом в цветах. У ее правды прогоркло-чернильный вкус, тающий на языке рафинированной желчью. Она думала, что однажды вернет это все. Не вернула. Пэн — наказание ей за эгоизм и беспечность, которое она принимает. Венди Мерривезер жизни спокойней и проще, чем есть, не заслуживает. Но это совершенно не относится к ее братьям.

***

Эмма Свон не умеет ждать. Она — пламя, которому нужно здесь и сейчас. Шериф раздраженно ерзает в кресле, на протяжении часа проклиная собственную работу и непунктуальность некоторых личностей. У нее ноют спина и шея так, что хочется взвыть, а предстоящая встреча заранее не сулит ничего хорошего — скорее уж, ко всему прочему, добавится головная боль. Она — вулкан, берущий свои силы из накопившейся злости и раздражения, к которому лучше не приближаться. О, лучше бы этому мальчишке поторопиться. В участке Пэн появляется в половине четвертого, опоздав на их еженедельную встречу, время которой они согласовали еще месяц назад, на два часа. Рекорд в три с четвертью часа по-прежнему не побит. Однако, когда он садится на стул напротив нее, по-свойски откинувшись на спинку и вытянув длинные ноги, у Свон не остается сил ни на что. Питер насмешливо улыбается и смотрит так снисходительно, будто своим присутствием делает ей величайшее одолжение; шериф в очередной раз приходит к мысли, что нянчиться с ним — не ее работа. С подростками, потерявшими память, должны возиться врачи, психологи, социальные работники, в конце концов. Жаль только, что Пэн в категорию «среднестатистических подростков» не входит, не вписывается совершенно. — Задавайте ваши вопросы, шериф. Я весь во внимании, — Питер поддается вперед и кладет локти на стол, показывая этим высшую степень заинтересованности в беседе, хотя скрыть скуку во взгляде даже не пытается. — Только помните: часики тик-так, тик-так. Играет. Опять играет. Вечно играет. Играет с людьми и в людей, человеком не являясь ни на йоту. Черт возьми. Эмма пытается взять себя в руки, отбросив в сторону раздражение, вызванное чертовым Пэном (который совершенно точно попадет в Ад после очередной своей смерти), и заставить его, наконец, вступить в конструктивный диалог. — Итак, Пэ... Питер, ты ничего не вспомнил за эту неделю? Никаких знакомых лиц, мест, другое? — ей удается вовремя поправить себя и не назвать псевдо-мальчишку «Пэном»; не хватало еще, чтобы у него возникли лишние вопросы, касаемо своей якобы-человеческой личности и такого же человеческого прошлого. Уже то, что они зовут его Питером, кажется Свон досадным упущением, пусть Пэн сейчас и не помнит, что когда-то это имя он дал себе сам. — Ничего, — когда он отвечает, Эмма изучает его лицо, стараясь не упустить ни одной мелкой детали, именно поэтому — напоминает шериф себе — она добровольно и согласилась встречаться с ним раз в неделю, используя свое положение и полномочия, как предлог. Пэн — хороший актер, но не достаточно для нее: если он что-то вспомнит, она это заметит, поймет. Он больше никогда не приблизится к Генри и никому не навредит. Дарлинги появились крайне не вовремя. Объяснить им все будет трудно. — Хорошо, продолжим, — выдыхает Свон после недолгого молчания и переводит взгляд на часы. — Руби сказала, что два дня подряд ты не жил в гостинице, не появлялся в кафе. Почему? Где ты ночевал, Питер? Мальчишка откидывается на спинку стула и Эмма невольно отзеркаливает его движения — они в одинаковых условиях, хотя и не на равных. — Это не относится к делу, — и смотрит, задумчиво закусив губу, на бумаги, разложенные у нее на столе. Может быть даже пытается угадать, что на них написано. Серьезно надеется, что однажды она ему скажет, кто он? Каково это, Питер, быть потерянным? Быть юношей, чью память(-жизнь) украли? Быть охотником, попавшим в собственный капкан? — Но в этом заключается моя работа, — напоминает скорее самой себе шериф. Потому что Питер, кроме себя, никого не слышит. — Могу я узнать о ваших успехах? Поиски что-нибудь дали? В голосе у бывшего короля Неверлэнда сквозит аккуратная до тошноты, полная ехидства перчинка. Он почти унижает Свон, намекая на ее некомпетентность и несостоятельность, как шерифа, на деле лишь кусая и царапая воздух, потому что уж она-то знает о нем все. — Чтобы появились результаты, требуются время и хоть какие-то зацепки или информация. Ты отнимаешь у меня первое и не делишься вторым, — Эмма встает из-за стола, сверяет время наручных часов с настенными и подходит к окну. — Думаю, говорить нам больше не о чем. Предлагаю на этом закончить. У нее в голосе расслабленность и скука, прямая констатация, как аксиома, не нуждающаяся в доказательствах. Дверь за ее спиной скрипит, и она оборачивается, чтобы удостовериться, что мальчишка ушел, потому что его удаляющиеся шаги Эмма не слышала. У Пэна с математикой очевидно плохо, потому что он продолжает сидеть в ее кабинете, изменив лишь положение головы — повернув ее в сторону двери, где, похожая на выцветшую от времени картинку, стоит Венди. Они смотрят друг на друга, не отрываясь, и, если у девочки Дарлинг в глазах пыль и туман, то у Питера среди болотной жижи в крошеве из битого бутылочного стекла роятся черти. Когда он дарит ей улыбку, похожую на оскал, мир замирает. Венди стоит, не двигаясь, и смотрит так, как смотрят должно быть слепые — куда-то в пустоту — на то, что за гранью понимания зрячих. Если бы не размеренно вздымающаяся грудная клеть, она ничем не выдавала бы в себе живого человека. Так ведут себя жертвы? Притворяются мертвыми. — Венди, — Эмма зовет ее, не имея при себе никакого плана и на понимание особенно не надеясь. Дарлинг отдергивает воспалённый взгляд от Пэна, переведя его на увядающее растение в углу комнаты, глубоко выдыхает и, сжав в длинных цепких пальцах ручку сумки, выбегает из кабинета. Питер порывается догнать ее, а у Эммы что-то надувается и обжигающе лопается внутри. Питер Пэн — тоже пламя, что скорее пожар. Безумный, безжалостный. И Венди его жертва даже сейчас, когда он ничего не помнит. — Стой, Питер! Ты не пойдешь за ней, — выцеживает сквозь зубы Свон, ощущая себя... Бессильной? Перед ним? Перед тем, что увидела. На полпути к выходу Пэн останавливается, смотрит на Свон через плечо и, кажется, впервые выглядит настолько серьезно настроенным. — Вы знакомы с ней, так? — с деланным безразличием интересуется он, едва и лениво кивая головой в подтверждение собственных слов. — Не думаю, что вы сможете меня остановить. — Держись от нее пода... Дверь хлопает раньше, чем Эмма успевает закончить фразу. Сегодня она запомнит две вещи — эти стены (четыре молчаливых свидетеля-зрителя помимо нее) и знакомую белую ленту в волосах Венди, еще недавно повязанную вокруг запястья Питера Пэна.

***

Венди начинает едва заметно дрожать. Питер ее, разумеется, догнал. — Венди, — с режущей на куски дерзостью, с пассивной агрессией где-то между спаянных губ и в прищуре ядовито-зеленых глаз. — Венди. Пожалуйста, прекрати. Ей кажется, что она тонет, потому что в ушах у нее стоят теплые спокойные воды, сердце бьется гулко, страшно, а в легких воздуха нет — один океан. Вдох-выдох. — Ты знаешь меня. Венди слышит его голос, но не может понять: последняя фраза — утверждение или вопрос? Не останавливается. Он неаккуратно дергает ее за руку, разворачивая лицом к себе. Она, должно быть, выглядит до омерзения жалко, потому что он отпускает ее запястье и отходит немного назад, увеличивая расстояние между их телами. Как когда-то давно. Ей хотелось, чтобы он был еще ближе, и она могла вцепиться ногтями-зубами ему в горло и разорвать его, как дикая проголодавшаяся собака. Ей хотелось, чтобы он был еще дальше, и она могла не покрываться рубцами-ожогами, находясь под прицелом его изучающего взгляда. Венди — не такая уж сложная мишень: серая гранитная статуя из Кенсингтонского сада. — Что? — спрашивает она, пытаясь восстановить остатки присущего ей хладнокровия, и, развернувшись, фокусирует взгляд где-то на уровне его кадыка. У него плотно сжатые губы, родинка на левой щеке и едва заметный шрам над правой бровью — Питер такой же, каким она его запомнила, но во всем ли? Он сглатывает, Венди следит за движением адамового яблока в его горле. Волнуется? Почему? — Ты знаешь меня? Все-таки вопрос. Но что она должна ему ответить? Что он надеется услышать? Да, я знаю тебя. Он стоит перед ней в синих джинсах и черной футболке с расстегнутой рубашкой поверх; сама она — в сером платье и тонкой вязаной кофте. Ни зеленого костюма, ни белой ночной сорочки больше нет, но кто они, если не Питер и Венди? Нет, не знаю. Сейчас он так же близко к ней, как раньше, но его взгляд другой, и по-другому звучит ее имя, произнесенное им. Прежде Венди думала, что если ей доведется вновь встретиться с ним, то она не сможет сдержать своей ярости. Но вот он — Питер Пэн собственной персоной, а на деле — кто-то совершенно другой, и ей все еще хочется причинить ему боль, но будет ли ее месть полной, если он ничего не помнит? Она хотела заставить его страдать. Даже, может быть, раздеться перед ним, чтобы он увидел то, на что ей приходится смотреть изо дня в день: на тонкие бледно-розовые рубцы и шрамы, составляющие между собой целую сеть — самую крепкую паутину, которая со временем уже никуда не исчезнет. Пусть и ни один из них не был оставлен им лично, но все они были последствиями его игр, только он был в ответе за них. Венди хотела заставить его страдать, и в то же время сама страдала от собственного бессилия. Долгие месяцы после спасения единственным, чего она желала (даже после известия о его смерти), было взглянуть ему в глаза и увидеть в них раскаяние, сожаление — да хоть что-нибудь, что могло бы избавить ее от этой всепоглощающей к нему ненависти. Тот, кто стоит перед ней, не Питер Пэн. И все же, пока она молчит, пусть вера, словно костер, разгорается у него в груди. — Я тебя не знаю, — прикусив губу, она бросает взгляд на саднящие запястья. — И ты меня пугаешь. Он ведет головой в сторону, отворачиваясь, решая уйти первым, и плечи у него напряженные, острые — Венди видит это и запоминает, как и все, что когда-либо было связано с ним. Ей хотелось крикнуть ему вслед: «Я тебя ненавижу, Питер», чтобы сжечь все то немногое в нем, что осталось. Но она промолчала.

***

— Ты знаешь меня? Если она не ответит, он клянется, что придушит ее. Прямо здесь. Питеру ее не прочесть, не считать этот ее взгляд, отчаянный, но не отчаявшийся, и оттого еще более худший, ведь он не понимает, чем подобное могло быть вызвано. И вспомнить бы, выудить из памяти этот зудящий где-то в мозгу ответ на собственный же вопрос, и отделаться от этой девчонки раз и навсегда, да не в его это власти — в ее. — Я тебя не знаю. Господи, он пуст. Она произносит то, что не похоже, никак не похоже на правду, но с другой стороны — зачем ей лгать? С чего он вообще решил, что она может знать что-либо о нем? Сколько таких, как она, лазают по деревьям, кидаются под машины, приходят к шерифу? Десятки же, если не сотни. Почему из всех — она? — И ты меня пугаешь. И он растерялся. Что-то во всей картине мира, составленной им собственноручно, в тот момент дрогнуло и упало, разбившись на осколки, в каждом из которых почему-то отражалась она — со спаянными губами и каким-то непроницаемым и в то же время полным тщательно скрываемого презрения взглядом. К черту. Уходя, он разумеется не оглядывается назад — на нее. Передергивая острыми плечами, упрямо смотрит вперед, подбородком вычерчивая режущую линию параллельно заходящему солнцу до тех пор, пока не перестает ощущать ее взгляд на уровне своего затылка. До тех пор, пока город не скрывается из виду. — Я тебя не знаю. Питер втягивает носом раскаленный почти добела воздух и задыхается. Дни, часы, минуты складываются в единую вереницу, постоянно мелькая перед глазами. Веки у Питера тонкие, испещренные пересечениями сиреневых венок. Он устало их прикрывает, абстрагируясь, пытается уловить запах морской соли в лесу. Ему особо и стараться не нужно — его нашли без сознания на пляже: у него на скулах продолжает сохнуть проклятая соль, впрочем, сам он тоже скорее всего кем-то проклят. А еще он нестерпимо устал, но жизнь не стоит на месте, и ее, хочешь не хочешь, надо прожить. Питер предпочел бы взять передышку. Забравшись на утес, посмотреть вниз, на бушующее море, прикрыть глаза в забытье, упасть на скалы и переломать себе все ребра, а затем очнуться. Тем, кем он был до того, как его нашла случайная парочка влюбленных. Тем, кем он был до того, как волны прибили его тело к берегу. Тем, кем он был до того, как стал зваться «Питером». Он просто устал, просто выдохся. Кто-то приближался. — Я уже начал думать, что шерифу-лебедю удалось найти повод посадить тебя за решетку, Питер. Светловолосый юноша — ровесник Пэна — роняет себя рядом с ним легко и бесшумно, сплюснутый безразличием хозяина рюкзак падает где-то рядом. Тошнотворно-сладкий дым от табака прокладывает себе путь между телами парней, двинувшись вдоль ручья. Почувствовав его запах, Питер поморщился, но по этому поводу ничего не сказал. — Плохо же ты меня знаешь, Алекс. — Не многим меньше, чем ты себя сам. И, точно осознав сказанное, добавляет: — Извини. Питер смеется. О, если бы эти слова только могли его задеть, всколыхнуть что-нибудь у него в груди, он бы поверил, несомненно поверил, что все еще был жив, а не, скажем, спал. — Не слышал о недавнем происшествии в Сторибруке? Одна девчонка кинулась под машину шерифа, — как ни в чем не бывало интересуется Питер, развалившись на траве, будто вовсе позабыв о недавнем разговоре. — Я познакомился с ней, и, думаю, она может быть нам весьма полезна. Ночью того дня ему впервые что-то приснилось. И это была Мышка-Венди, запертая в птичьей клетке.

***

«Только коснись и это будет твоим»

Воздуха! Жизнь Венди похожа на неаккуратные росчерки карандашом. Сначала тонкая ровная линия, затем излом, и снова излом. Поменять карандаш на цветной — зеленый или, может быть, красный. После второго излома начать рисовать пружинку-петлю, рисуя долго, растягивая до тех пор, пока грифель не сломается. Воздуха! Провести короткую линию, сделав ее потолще, и завершить все жирной точкой, больше похожей на клубок серой шерсти. В нем все твои мысли, все твои чувства. — Спасибо, что согласилась участвовать в этом шоу, — взгляд у Эммы, как белый флаг, который она поспешно затаптывает. — Ты нам очень поможешь. Венди кивает, молча соглашаясь. Посмотрев на часы, показательно приподнимается — ей пора идти. После того, как Питер скрылся в толпе, она вернулась к братьям, приняв решение всеми силами держаться подальше от Сторибрука и всех его жителей (она ни на кого не держала зла, но так было бы лучше), и каково же было ее удивление, когда на следующий день ей позвонила Эмма и попросила о встрече. Венди согласилась, потому что, как бы она этого не отрицала, ей самой нужно было поговорить с ней в тот день, когда в кабинете шерифа оказался Пэн. Она уверяла себя, что едет только за тем, чтобы узнать, насколько опасен для нее и ее семьи может быть Питер Пэн. На деле же она согласилась втереться к нему в доверие и докладывать о любых изменениях шерифу или же любому другому приближенному к ней человеку, начиная от Руби и заканчивая Мэри Маргарет или Киллианом. Генри в этот список не входил. Уже на выходе, когда девушка была готова скрыться за поворотом, Эмма спросила у нее, осознает ли она, скольким рискует. На некоторое время этот вопрос повис в воздухе, а потом резко рухнул на землю. Венди остановилась и увидела. Себя — повзрослевшую, со взглядом, устремленным вперед... Себя — недоверчивую, с закрытыми на ночь окнами. Секрет, молчание, взрыв. Тихий внутренний взрыв. Он всегда будет где-то внутри нее. Но жизнь без страха, без вечной беготни от прошлого все еще могла стать ее. Или ее братьев. Она не боялась. Оно того стоило.