how do you own disorder?

Юнги абсолютно не ориентируется в пространстве и ему кажется, что он обрёл способность проходить сквозь предметы и стены. И, в самом деле, парень может поклясться, что ступеньки лестницы между двадцать пятым и двадцать четвёртым этажами двигаются под его ногами, как на эскалаторе. Раны затянулись, и теперь Мин напоминает наскоро заштопанный мешок с опилками. Под пергаментной кожей с кровоподтёками, ссадинами, гематомами - цветов опрокинутой палитры - бурлят и гноятся внутренности и изломанные кости (или душа, тут с какой стороны посмотреть). Камера Чимина находится на порядок выше, только поэтому успешное путешествие до своих апартаментов стало возможным для Юнги, хоть и с немалым риском запутаться в собственных ногах и свернуть шею, в виде самого мирного выхода из положения. Он точно не может определить, сколько отсутствовал, завязнув в пелене беспамятства вперемешку с болью по умолчанию. Может неделю, может месяц, может год. Если бы Юнги сейчас толкнул дверь камеры и увидел состарившегося Тэхёна, упорно не узнающего его, из-за финишного припадка маразма, то совсем бы не удивился. - Какого чёрта ты тут делаешь? – то, что всё-таки прошипел Юнги сокамерник, выпучив глаза, как будто давление в его черепной коробке стимулировалось слесарными тисками. - Сам не знаю. Последние силы покидают Юнги как раз на шаге отделяющем от койки, поэтому он заменяет его прицельным полётом, плюхаясь лицом на дубовою подушку. Приходится превозмочь, теперь уже хронически ноющее, плечо и, опираясь правой рукой, оттолкнуть своё тело от матраца, чтобы перевернуться на бок. Страх и отвращение в Ким Тэхёне. Юнги искренне радовался, что в его глазах хотя бы не жалость. - Честно, я думал, что ты сдох, - Тэхён говорит, стараясь выглядеть отстранённо. - А я на живого похож? - Это моя кровать. - Вежливо уступаю тебе свою, - Юнги чувствует голод и усталость, но почему-то продолжает выплёвывать мысли, которые роились внутри, пока он скулил раненным зверем в стенах Чиминовской камеры. – Ты ведь знал, кто такой Чонгук? - Если ты ждёшь покаяния, то действительно заслужил то, что с тобой сделали. Тэхён заметно нервничает и как будто решает, в какой угол себя забить. Он поджимает губы и сглатывает остаток разочарования. - Я ухожу на завтрак, - неловкая констатация. – И это… Не знаю, как ты выжил, но не похоже на удачу. В любом случае, держись от меня подальше и делай вид, что мы незнакомы. Юнги рад бы держаться подальше от жизни, в принципе. Он смотрит на спину Тэхёна и под колыбельную отдаляющихся глухих шагов закрывает глаза. Период акклиматизации Юнги длится еще день, хотя в достоверной оценке временного измерения ему доверять не следует. Койка Тэхёна пахнет хозяином – дешевым пакетированным черным чаем, библиотечной потрепанной книгой и чем-то неуловимо цитрусовым. Сам Ви возвращается только под вечер, чёткой траекторией взбираясь на вторую полку, приглушая дыхание и мысли. Ночью Юнги ожидаемо не спит. Тело ломит, последний месяц без фактического движения привёл его суставы в плачевное состояние. Но это лучше, чем полнейшая болевая контузия, Мин согласен на всё что угодно, лишь бы продолжать осознанно чувствовать. Он как будто завернут в плотный кокон из наждачки, кожа под робой зудит, а мышцы сковывает колкой немотой. О Чимине вспоминается между 05:34 и 06:01. Юнги сползает на край кровати, чтобы из-под верхнего яруса был виден потолок. Там, через несколько пролётов, сейчас вдыхает и выдыхает он. От подобных мыслей даже стены начали сдвигаться, а Мин зажмурился, как будто прямо сейчас перекладины треснут, и все верхние этажи провалятся сломанной детской хлопушкой ему в камеру. Когда желудочный сок со звучным бурлением начинает властвовать над всеми остальными ощущениями и размышлениями, Юнги понимает, что если не поест сегодня утром, то точно потом уже не встанет. Неваляшкой он поднимается в сидячее положение, упираясь руками в матрац. Пальцы левой руки по-прежнему не слушаются и, видимо, навсегда потеряли какую-либо координацию. Юнги как шарнирная кукла с тут и там перерезанными жгутами, связывающими его составные части. Он разгибает и сгибает ноги одну за другой, держа их на весу, крутит головой, слыша характерный хруст в шейных позвонках, заглушающих тяжёлое дыхание. Так получается, что выходит из камеры Юнги раньше всех (кокон исходит трещинами, спертый воздух рассеивается, и всё существо охватывает паникой незащищенности), а преодолевает последнюю ступеньку, ведущую на цокольный этаж, когда уже столовая гудит и разрывается по швам от биомассы заключённых. И все смотрят на него. Смотрят теми глазами. Глазами Чон Чонгука. Если это паранойя, то слишком хорошо срежиссированная. Юнги проталкивается сквозь толпу, насколько хватает его сил и смелости, получая с каждым случайным чужим прикосновением леденящий ожог. Он сглатывает едкой кислотой, а глаза, как тонированное стекло. Юнги совершенно не глядит, что там ему накладывают работники столовой на поднос. Окончательно кроет, когда уже за столом понимает, что у него в тарелке хренова молочная каша, зеленый (!) чай и неопознанное фруктовое желе. Когда у остальных вокруг отнюдь не то меню. Если бы Юнги не был так напуган (а то, что он не понимал, чего именно следует бояться, ещё больше усугубляло ситуацию), то вспомнил единогласно установленное для себя самого же правило «Не оглядывайся, блять». Кругом, оставляя недоеденное и прерывая все разговоры, стихийно поднимались и уходили люди. Примерно четверть оставшихся сканировало Юнги взглядами до костного мозга. Мин давится кашей и вливает в себя чай, ошпаривая горло до онемения. Он как в плохо прописанной игре на выживание: здоровье 60%, голод 70%, психическое состояние 0,005%. Он не видит ни Чимина, ни Чонгука, ни Тэхёна. Сначала кажется, что горячая жижа чая пошла не по глотке вниз, а куда-то вверх и теперь льётся из глаз. Тыльная сторона ладони мажет солёную лужу по лицу, Юнги откровенно долбит в припадке. Он перекидывает одну ногу через скамейку, на которой сидел, но тут же цепляется другой и с грохотом ловит собой кафель. Если это ад, то почему так, чёрт возьми, холодно. Юнги со стоном переворачивается на спину, пытаясь привстать на локтях. Он смотрит вверх на то, как уходящие в никуда пролеты этажей застилаются тенями. Вокруг Мина куполом вырастает масса людей. - Ты там не сдохнул? - Шуга. - Помогите ему встать. Кто-то хватает Юнги за загривок, а кто-то под руки. Воздуха не хватает, лёгкие завязываются в морской узел, а глотка забивается застывшим вязким криком. - Какого чёрта, блять, уберите от меня свои руки… - он сам не понимает, как у него вышло сказать это настолько злобно, когда скорее хотелось умолять и хныкать. – Идите все нахуй вместе с вашим Чонгуком. Локальными очагами слышится шепот. Незнакомый парень, стоящий напротив ближе всех остальных, нагибается к уровню глаз Юнги. - Я лично не знаю никакого Чонгука. А вы, парни? - Впервые слышу. - Что еще за упырь? Жертва закрывает глаза и видит тусклую раскадрованную плёнку со сценой первого дня его отсидки: месиво крови и утонувшее в нём бездыханное тело неизвестного заключённого. Интересно, его насиловали, прежде чем убить? Мин жмурит глаза ещё сильнее, так что появляются цветные пятна фейерверков под веками, теперь у того мертвеца из воспоминаний лицо Юнги. Да, наверное, всё-таки насиловали. - Мы сделаем всё, что ты пожелаешь, - слышит Юнги из-за стены темноты. - Посмотрите на эту шлюху, так и хочет, чтобы его отодрали такие классные ребята, как мы. - А у тебя по талончикам запись, блядина? Юнги открывает глаза, ресницы разлепляются с трудом. В голове гулом звучит только одна фраза, сказанная вечность назад им Пак Чимину: «- Кто угодно, но не ты, не с тобой». Конечно же, кто угодно. Руки кого угодно повсюду. Кто угодно подхватывает Юнги за талию, отрывая его от земли, и тут с размаху впечатывает в пол. Кто угодно кусает его, раздирает на части, свежует. Это абсолютный вакуум - безвоздушное пространство. Сквозь него не пробиться даже самому отчаянному крику, но Юнги пытается. Хриплое «Чимин» срывается бессвязным воплем. Тэхён бессознательно шатается по этажам, что не есть примером продуманности. Почему-то он не может смотреть в глаза этому Мин Юнги, и даже дышать одним с ним воздухом кажется преступлением. Ему, само собой, не стыдно. Что он мог сделать в такой ситуации? Разве что тоже стать жертвой. Тэхён ненавидит быть жертвой. Он слишком отрешён, чтобы слышать непрерывный шёпот вокруг. Не то чтобы Ким придерживался логики «быть тихим и неприметным», скорее вынашивал план или стратегию. Он не паинька, не примерный мальчик. Сам факт его пребывания тут исключает подобные варианты. Некоторые отчаиваются и чтобы как-то скрасить свою жизнь, накидываются на первого встречного, чтобы убить, зарабатывая бонусы или не доживая до следующего утра, потому что неудачно выбрали место и время. Тэхён отчаялся тоже, что бы это не значило. Он предельно удивляется, когда находит дверь в свою камеру открытой. Внутри звенит металл и пахнет ржавчиной. Посреди помещения мешок костей с изломанными неестественно торчащими конечностями. Только при близком рассмотрении Тэхён понимает, что это человек. Правда, очень мёртвый человек. Некто лежит лицом в пол, в своей же луже крови и испражнений. - Шуга, какая жалость, - Тэхён думает только о том, что предстоящая перспектива на ночь это уборка. Ким брезгливо морщится и толкает ногой тело, переворачивая лицом к себе. Зачем он это сделал, Тэхён никогда не поймёт. От него начинает разить животным страхом, слёзы оставляют за собой глубокие борозды. Ви понимает, что его шанс на выживание уходит в минуса. Потому что на полу перед ним распластался гнойным смрадом мертвечины не Шуга, а Чон Чонгук.