how do you own disorder?

- Чимин! В этом вопле остаётся весь Юнги. Он отчаянно цепляется за свою робу, поджимая ноги и упираясь костлявыми коленками в живот, будто это последнее, что остаётся. Зрачки рвут контур идеального круга и расплываются безобразной кляксой, капая чернилами на щёки, а потом превращаются в непрерывную строку, бегущую дальше по коже: «пакчиминпакчиминпакчиминпакчиминпакчиминпакчиминпакчимин». Если Мин и умрёт сейчас, то от удушья, потому что в глотке гноящимся комом что-то с определением «гордость», это нечто он выплюнет через секунду вместе с лёгкими, потому что, чёрт возьми: - ЧИМИНЧИМИНЧИМИНЧИМИНЧИМИН… Юнги видит, как то ли испуганно, то ли раздражённо замирают его мучители, но разве что на секунду. - Может заткнуть этой ёбанной суке рот? - Мой член подойдёт, как, блять, родной! Взрыв гогота, которой Юнги воспринимает радио-помехами. Пахнет потом, подгоревшей едой и моющим средством для полов. Мин лежит на спине, в скулу упирается чья-то подошва. Резким рывком его поднимают за волосы, а затем тут же тянут вниз, заставляя встать на колени. Юнги хватается за руку, держащую его, пытаясь выцарапать все вены и жилы. Чем бессмысленнее кажется желание выжить, тем сильнее парень кричит. Теперь его тычут лицом в чей-то пах. Юнги жмурит глаза до бензиновых разводов под веками и плотно сцепляет зубы, губы даже сквозь ткань робы чувствуют чужой член. Кажется, Мин чует запах собственного непереваренного завтрака, бурлящим потоком рвущегося обратно. Юнги боится заорать снова, потому что неизбежно блеванёт, поэтому бессвязно мычит и раз за разом пробует подняться с колен, целенаправленно сбивая их в кровавое месиво. - Какого хера ты из себя инвалида строишь, тварь? – шипованная подошва с животной ожесточенностью приходится Юнги прямо между лопаток, отчего он еще больше впечатывается в ширинку заключённого. – Может, еще попросишь быть нежными? - Ну, это вряд ли, ты же ему рот закрыл. Барабанные перепонки Юнги пробивает на вылет этим голосом. Он пытается развернуться, гулко выдыхая, чтобы увидеть, действительно ли это говорил Пак Чимин. Но его неожиданно отпускают, лишая точки опоры. Юнги падает корпусом куда-то вбок, успевая подставить руки. В итоге: ладони стёрты до мяса, стойка на четвереньках и тошнота, наконец-то обретшая материальную оболочку в качестве желчи, извергаемой парнем. На минуту собственная дрожь перекрывает весь остальной шум. - Что за нахрен, Чимин? Ты же сам разрешил. Такие шутки нихуя не смешные. - Сожалею вашей утрате, - Юнги чувствует затылком приближение его голоса, сам он уже давно принял исходную позицию, скрутившись в спираль недалеко от выблеванного им желудка. – И советую съебаться, не поблагодарив за мою доброту и снисхождение. Воздух вокруг движется ощутимыми волнами, и Юнги не прочь утонуть в них прямо сейчас. Он переворачивается на спину, как раз в тот момент, когда над ним нависает Чимин. Тот улыбается, изламывая в плавную дугу линию глаз, и подаёт руку. - Звал? - Пошёл ты нахуй, - хрипит Юнги. – Почему так долго. Мин специально тянет кисть с нерабочими пальцами, и когда её крепко сжимает Чимин, чувствует пугающее больше, чем сама ситуация, ощущение умиротворенности. - Раздражает, что ты заставляешь делать меня настолько банальные вещи, - тон Пака просчитан по нотам, как идеальная симфония. – Если бы с самого начала вёл себя хорошо, ничего бы не случилось. От Юнги мало что, в принципе, осталось, но и эту жалкую горсть атомов кроет со всей дури. Он отшатывается от Чимина, стараясь устоять на ногах любой ценой, иначе обратно самостоятельно встать точно не сможет. Вокруг всё меньше и меньше людей, да и те не смотрят в их сторону, как будто оказались здесь совершенно случайно. Юнги ненавидит их именно за это, а не то, что происходило несколько минут назад. - Теперь будешь со мной дружить? – настолько абсурдно, что даже сам Чимин не скрывает злорадства, вместо стандартной дружелюбной улыбки, кривя оскал. - Из тебя друг пиздец какой классный, - выходит скорее жалко, чем дерзко. Юнги поправляет робу, стараясь, чтобы его скулёж при каждом движении не вызывал откровенной жалости. За неловкими движениями архивированная паника, страх и потерянность. Он совершенно не знает, что делать и говорить. Точнее, знает, но переубеждает себя в обратном. Убей его. Убей себя. Сделай что-нибудь. Юнги делает вид, что не слышит смешков Чимина. Тот идёт впереди намеренно слишком медленно, делая хромающему и эфемерному последователю одолжение. Зато представлять, как Мин накидывается сзади, увлекая за собой Пака вниз по лестнице, желательно, сворачивая обоим шеи, оказывается слишком захватывающим, чтобы отвлекаться на что-либо другое. На этаже своей камеры Юнги посещает секундное желание резко рвануть вперед на пределе остатка сил, запереть за собой дверь и замуроваться там с Тэхёном до голодной смерти (или пока Тэхён сам его не добьёт). Но в этот момент к нему поворачивается Чимин, задавая дежурный вопрос, типа «всё хорошо?». «Эта тварь в моей голове», - проносится сквозь сознание Юнги, но тот только смиренно кивает, мол, всё славно. Они поднимаются выше еще на несколько ярусов и останавливаются, когда Мин думает, что сдохнет раньше, чем успеет утянуть за собой Чимина. Из-за отдышки происходящее вокруг воспринимается пятнами и глухими отзвуками, пробивающимися сквозь ритмы лёгких. Юнги чувствует, как его берут за руку и ведут дальше уже по коридору. - Скучал? Через призму затуманенного сознания Юнги осознаёт, что находится всё в той же камере, в которой пролежал пластом последний месяц. Как будто жизнь отныне крутится в жестких рамках кругового цикла, и он будет неизбежно возвращаться сюда. Раз за разом, обессиленный и разбитый. Если заглянуть под вон ту тумбу, то, возможно, найдётся один из потерянных осколков Мин Юнги. - У тебя что-нибудь болит? – Чимин провожает парня взглядом, пока он рассекает собой воздух, в замедленной покадровой съемке падая на кровать. - Что-нибудь, - вторит Юнги почти на автомате. – Я так устал. Убей его. Задуши подушкой. Найди что-нибудь острое. Найди что-нибудь тяжелое и тупое. Сделай. Убей. Давай же. А после найди Чонгука и убей его тоже. Вернись в камеру и скажи Тэхёну, что он мудак конченный, и кровать у него какого-то чёрта цитрусом пахнет. Рядом с Юнги прогибается кровать. Душевное состояние на отметке «вцепиться Пак Чимину в глотку и прогрызть насквозь», а физические возможности близки к уровню «проспаться бы неделю другую и тогда уже спокойно умереть». Мин не выдерживает и скулит в одеяло. Притворись жалким и слабым, а потом убей. Ладно, ты и так жалок, Мин Юнги, даже притворяться не надо. - Ведь теперь ты будешь послушным? – Чимин говорит это куда-то в затылок Юнги, проникая дыханием между шейных позвонков, его руки упираются в матрац по бокам от головы парня. – Мне было так неприятно затевать всё это. - Я не собираюсь притворяться, что не ненавижу тебя, - Юнги переворачивается на спину и его слова бьются об стекло глаз Чимина. – И делать вид, что не понимаю, как только ты наиграешься, то в лучшем случае, просто позволишь умереть. Чимин прогибается, опираясь уже на локти, и Юнги почти видит, как прорезают ткань робы острые лопатки. У него в голове тысячи небоскрёбов взрываются от терактов с кодовым названием «пакчимин». - И вообще, - Юнги сцепляет ноги в замок на бёдрах Чимина, - я собираюсь убить тебя прямо сейчас. - Хорошо. Чимин звучно дышит, настолько тяжело, что его дыхание раскалённой бетонной плитой вбивает Юнги в кровать. Он запускает руки под робу, прижигая касаниями гематомы и ссадины, выводит узоры, которые, кажется, останутся теперь там навсегда, лягут невидимыми, но в то же время невыводимыми чернилами. Юнги принимает метку за меткой, чувствуя, как наполняется изнутри. По инерции следует за Чимином и усаживается тому на колени, когда тот приподнимается. Юнги представляет, как смыкаются пальцы на шее Чимина, как он душит его, а потом целует, со всей бешеной одури стукаясь зубами, пытаясь засунуть свой язык как можно дальше в глотку и вообще врасти в Чимина, образовать безобразный симбиоз и синхронно сдохнуть из-за несовместимости и отторжения. Он представляет всё это, а потом понимает, что делает на самом деле. Чимин хрипит, но не сопротивляется. Скорее наоборот, ликующей улыбкой кроет поверх агонии удушья. Юнги страшно только от того, что вот прямо сейчас чувствует эту связь, родство безумия. Пальцы левой руки сводит, он расцепляет хватку, обмякая и падая на Чимина. Почему ты не убил его? Потому что он уже внутри тебя, хоть скальпелем вырезай. Чимин гладит Юнги по голове (почти нежно) и склоняется над самым ухом: - Я тоже когда-то боялся, - шепчет. – Но мы с тобой одно и то же. Юнги тонет в вязкой смоле сна и усталости. - Но я научу, как надо. Юнги просыпается и определяет, что совершенно один, даже не раскрывая глаз. Сколько он спал и который сейчас час понять нереально. Суставы прорезает неприятный хруст при каждом движении, но приходится шевелиться. Почему-то хочется бежать отсюда, пока есть возможность. Как только появится Чимин, то Юнги опять пригвоздит к случайной поверхности, но он не уверен, что выдержит в ближайшее время что-либо такого рода. А ещё Юнги боится думать, рефлексировать или совершать любой похожий мыслительный процесс. Если бы ему сейчас предложили две таблетки – синюю и красную – то он без промедления выпил бы обе. Юнги обнаруживает, что не заперт, и искренне радуется тому, что не придется выламывать собой дверь (хотя скорее получилось бы наоборот). В коридоре пустынно, а на лестничных пролётах нет охраны, что больше похоже на последние часы перед комендантским часом. Мин считает ступеньки до своего этажа и почти придумывает, как лучше осадить Тэхёна, просто потому что хочется побыть немного живым и злым. Но когда он входит внутрь, то видит только Чонгука. А потом уже и Тэхёна, а точнее то, что он протягивает – календарный лист с обведенной датой «14 февраля» и надписью чёрным маркером поверх цифр «вот, как надо». Тэхён плачет и кричит, кричит и плачет, а ещё вытирает окровавленные руки об Юнги. - Это что валентинка, блять? Юнги слышит чей-то больной смех, а потом понимает, что это он сам.