Потерянный в Ватерфолле

Лезвие применялось теперь не так часто, как должно было быть. Оно шло по берцовой кости, оставляя заметные глубокие борозды, а страдания взлетали в виде пыли в воздух, чтобы быть тут же поглощены. Папирус ломался медленно, но верно, хоть пытался до последнего сохранять если не желание побега, то хотя бы относительное спокойствие. Часовой Сноудина что-то шептал на ухо "Фриск", что была слишком близко ковыряя теперь уже правое плечо, как монстр умолял неизвестно о чём. Чара хотела просто жрать. Слишком долгий голод, чтобы обращать внимание на верещание скелета о пощаде... или что вообще за чушь он несёт? Странно, но она была едва слышимой, но постепенно становилось громче. — Фри-иск... прости меня... за всё что я мог сделать с тобой как монстр. И за... всех остальных. Дети не... не реквизи-ты-ты... Я... п-понимаю твою злобу и отчаяние. Т-ты же просто желаешь с-себя защитить, верно? Хруст костей с надрывным воплем последнего, что после отдышавшись, продолжил. — П-папирус знает какого это, к-когда ты можешь остаться абсолютно одна, быть запертой в клетке... стать... вечным пленником полосы черной неудачи, что... пустоты или чьей-либо смерти... прошу, п-послушай меня... Чара молча продолжала его резать на части. В этот раз из левой кости пыли получилось гораздо больше, так что её теория, что ноги калорийнее рук оказалось верной. Но голос самого пленника как-то сбивал с общего ритма, мешая нормально прикидывать оторвать ли скелету ключицу сейчас или же сделать это после разделки ног? — Ни-никто не заслужи-живает стать жертвой чьих-то пла-планов... — Да-да, монстрик, "наши души белые, мы состоим из надежды и мечты"... все это я уже слышала. Те шестеро детей тоже, прежде чем стать экспонатом в банке. — нож врезался в левую коленную чашечку. Папирус замолчал, с трудом перенося очередную боль, пока Чара выпивала из него последние соки. Только пока девчонка всё больше возвращалась в реальность, скелет собирал последние силы, чтобы применить своё последнее ультимативное оружие. — Фриск, я верю тебе и в тебя. Я знаю, что ты ещё где-то там. Ответь мне! Ты же испугалась собственной слабости, верно? Впервые пища для Чары встала как кость в горле. Она с трудом откашлялась, пока скелет продолжал вещать. — Когда это было? Нападение в Руинах? Сноудине? Ты испугалась короля или всех монстров, ожидая, что тебя ждет судьба остальных людей в Андерграунде? Ведь на такой поступок, как взять в плен и пытать беззащитного способно только КРАЙНЕ слабое духом существо. Перед глазами Чары пошли кровавые искры и помехи. — Папирус?! — обеспокоенный и явно не её голос вырвался из глодки. Пленник оживился, с надеждой смотря ей в глаза. — Фриск, всё хорошо, просто иди на мой голос, ладно? — Что... — она в панике оглядела пещеру, после окровавленные и покрытые невидимой пылью руки и затем уставилась на Папируса. — Я знаю, что можно совсем потерять себя, если стремится к чему-то со страстной одержимостью. Любовь, деньги, слава или всё вместе. Но каждый является разным и у каждого есть своя точка слома, как мои кости. Что тебя сломало? Страх. — Заткнись-заткнись-заткни... — Чара заставило тело несколько раз ударила его ножом, но замах становился всё слабее, а руки дрожали. Ей явно мешала Фриск. — Одержимость поглощает твою душу. Твой разум. Не дает покоя, хотя до этого должно было стать тем самым пластырем, который тебе поможет. Абсолютной защитой, что поможет преодолеть боль, страх и потери. Ты боялась умереть здесь? — Да-а — неожиданно тихо произнес голос. Фриск начала домировать над телом. — Честно признаюсь, я хотел бы отдать тебя за вознаграждению королю, но... если бы ты стала моей подругой, то наоборот сделал бы всё, чтобы защитить... потому что, честно, я не знал, что души пойманных детей будут использоваться в качестве трофея. Более того, я думал их просто хотят взять в плен и удерживать в подвале в качестве заложников, требуя открыть Барьер у волшебников или что-то вроде того... Девочка с трудом начала опускать нож. Сам пленник после этого оживился. — Поэтому прошу тебя, не надо делать то, что ты задумала. Злоба и ненависть оправдана... но не все монстры такие. Клянусь, я бы ни за что не убил бы человека, тем более ребёнка. "Не верь этому ублюдку! Он просто хочет запудрить мозги!" — По крайне мере он не попытается контролировать мое тело! Пошла... прочь! Одержимость, с недовольным воем в голове, была опрокинута вверх тормашками и сброшена в глубины психики. Окончательная доминация была у реальной личности. Она осмотрелась, желая понять где толком находится и что важнее - в насколько плачевном состоянии находится Папирус после её "резьбы по костям"? То, что сделала с Папирусом Чара, заставляло временно пришедшую обратно в свое тело Фриск сильно подташнивать. Она лишила его рук и ног, переломала множество костей, заставив многие из них с помощью еды монстров неправильно сростись. Многие кости вросли в другие из-за этого причиняя боль скелету и заставляя сходить с ума от неё. Но это было не самое страшное — Папирус трясся в агонии от паучьего яда, которая Чара получила с приспешников Маффет за все деньги, которые она выбила с убитых монстров. Он был изранен и измучен. Более того, он мечтал даже не о том, что Фриск наконец очнется или даже не о том, что он вырвется чудом или его кто-то спасет Папирус мечтал наконец о смерти, чтобы всё поскорее закончилось. На него было страшно смотреть и она даже не думала, что когда-то увидит нечто настолько запуганное, забитое и беспомощное. Фриск осознавала все сильнее, что последствия её желания вырваться из Андерграунда было слишком… серьёзными. Что из-за неё пострадали монстры не только в одном таймлайне, но и во множество других. Эти пытки будут повторяться, пока Чара будет эксперементировать для окончательного своего возрождения. Папирус прерывисто дышал и мучался от боли. Он даже не смотрел на Фриск, которая от ужаса практически слилась со стенкой. Глядя на эти обломанные кости, на то, как он прирывисто хрипит, как отчаянно тычется во все стороны, рассматривая оставшимся правым магическим глазом, она хотела прекратить его страдания. Нет, не смертью, потому что если она убьет скелета, то это только укрепит Чару и очень сильно. Она специально так долго пытала скелета, чтобы проверить свою теорию относительно своей силы. Фриск хотела помочь так, как могла. … когда-то желая спасти уничтоженный мир она отдала свою душу Чаре. Позднее, через несколько таймлайнов она прекратила сидеть в пустоте и поселилась в её теле. Постепенно она забирала всё больше и больше. Фриск помнила, как починила мир за счет отдачи души Чаре… помнила, как Азриэль стал очень сильным и смог оттянуть время смерти после нападения на него толпы людей за счет души… Она хотела отдать измученному скелету свою душу, чтобы он смог восстановиться и сбежать за счет её Решимости. Она понимала, что душа у Папируса не будет вечно и Чара после её заберет обратно. Но даже совсем немного достаточно, чтобы спасти скелета, который своей верой пробудил её ото сна и плена. Фриск попытается спасти его в ответ. Как умеет. *** Треск и шум возник в голове девчонки, заставляя её взвыть. Помимо ярких цветных вспышек перед глазами она слышала треск разбитого стекла и бесконечное пересыпание осколков в собственной голове. Внутри неё Фриск слабо сопротивлялась, желая вырваться. — Разве ты забыла… — судорожно шептала маньячка, придерживая себя за волосы — что уже выбрала свою судьбу?! Сиди… ТИХО! Радужные всполохи продолжали скакать перед разрушающемся сознанием. Она уже видела Фриск с оплавленным и обезображенным лицом, как она тянет к Чаре полупрозрачные руки, желая удушить и прекратить страдания… Нож перерубил пустоту. А после наступила боль — Чара поняла, что нанесла самой себе глубокое ранение левой руки, вплоть до кости. Где-то совсем рядом, на грани виденья скакало лицо Фриск, которая издевательски смеялась, когда Чара схватилась за рану. «Не позволю! Мы — мерзость! Мы уйдем в Пустоту и будет там вместе! Ты не причишь больше никому боли! Ты больше никого не запугаешь! Такая мразь как ты должна быть изгнана!» Чара с ужасом осознала, что её рука сама схватила нож и направила на своё горло. «Мы уйдем вместе и не попрощавшись!» — Фриск была настроена решительно. «Все как тогда, на поверхности?!» — напугано думала Чара — «как тогда, когда меня пытались родители и отчим сделать слабой и беспомощной? Снова быть в темноте и безысходности? Снова слабость и бездействие? Связанные руки?!.. Нет!..» *** Было время, когда было всё хорошо. Было время, когда всё казалось светлее, воздух чище и смех громче. — Чара! — в странных блеклых воспоминаниях, точно высвнвших старых фото, она видит мать, что стирает бельё. — Мама! — весело вещала девочка, протягивая к ней руки, тогда её любимой, а не глубоко презираемой. Всё было хорошо ровно до одного момента. Пока отец не ушел из семьи. Любовница. Чара видела из-за угла, как он объясняет, что уходит к другой женщине. Что не может остаться, но обещает приходит каждое воскресенье, помогать деньгами и быть хорошим воскресным папой.

Ложь. Его слова - сплошное враньё, передёргивание и желание быть до блевотного хорошим, чтобы заниматься плохим без осуждения окружающих и иметь при этом хорошую репутацию.

Чары злится, бесится и страдает, а это значит - что вопить от боли должны и остальные. Она мучает людей и животных своими ежедневными выходками - начиная от обидных до слёз подколов и заканчивая опасными розыгрышами. Становится гораздо агрессивнее, что ни день в школе, то девчонка подралась с одноклассницей или даже одноклассником. Хулиганство, вандализм, поджоги - для окружающих людей девчонка стала сплошной неприятностью. И к сожалению - проблемой, с которой крайне трудно справится по причине того, что она довольно умна и хитра даже некоторых взрослых. Окружающие шипят, потому что только мечтают, чтобы однажды Чара, одним прекрасным весенним днем, когда птицы поют над желтыми лютиками, она исчезнет из их жизни без следа. Отец не давал денег, но девчонке было на это глубоко плевать. Хуже, что он не появлялся сам, забыв о её существовании, лишь изредка присылая письма о том, как по ней скучает и хочет встретится, но «у меня нет времени». Хотя Чара лично видела, как у него было время на любовницу, пиво, футбол и друзей. Её же вместе с матерью выкинули словно ненужную вещь на помойку. Н и к о г д а не поступайте так с Чарой. И мать с этим смирилась, как типичная терпила и подстилка, что совсем потеряла волю к жизни, отказываясь бороться, делая всё спустя рукава и став рассеянной атропоморфной амёбой, что делает всё на автомате. Чара же… Однажды она нашла отца, чтобы посмотреть просто ему в глаза. Но в тот момент он был не один, а с женщиной, что разрушила её семью. — ПРЕДАТЕЛЬ!!! — рявкнула девчонка во всю силу лёгких. Руки потянулись сами в ближайшему камню и снаряд попал точно в висок отцу. И он, как подкошенный, упал в овраг, не в силах пошевелиться. Следующий снаряд влетел в наглое раскрашенную морду любовницы. Она попыталась успокоить Чару, высокомерно тряся белокурыми кудрями, но после десятого снаряда струсила, оступилась и полетела вслед за отцом в овраг, не удержав равновесие на своих кроваво-красных каблуках, что так неосторожно надела на свидание. После того, как Чара отправила в больницу своего отца, что впал в кому, её мать ещё сильнее упала духом и понимала, что одна с таким буйным ребёнком вряд ли справится. Женщина устала от девчонки, что ни день, то доставляла неприятности и постаралась максимально быстрее сделать семью снова полноценной. Через год она привела мужчину в их семью и это стало началом конца нормальной жизни для хулиганки. Отчим был человеком горделивым, наглым, самовлюбленным и хуже всего крайне жестоким верующим мудаком, который обожал прикрываться собственной нравственностью. То, благодаря чему мужчина с удовольствием мыл мозг матери девчонки, на неё действовало как красная тряпка для быка. Не проходило ни дня, чтобы он не наказывал девчонку, порой жестоко, вплоть до избиения, но Чара была крайне агрессивной и не сдавалась, даже кусаясь, царапаясь и лупя кулаками при очередном "воспитании". Ровно до тех пор пока отчим торжественно не объявил об переезде в деревню-общину близ роковой горы Эббот. Там, изолировав от мира и заставляя в жить в этом микросоциуме, он начал активно воспитывать "неправильную" Чару и если до этого в городе при наблюдении со стороны говорил, что разрешит падчерице "верить во что угодно, потому что свобода совести", то оказавшись наедине с единоверцами, он начал навязывать свою точку зрения. Причем с помощью физического насилия. Уже каждый день Чара ходила в синяках и ссадинах, в общине её даже трижды подвергали обряду "очищения от демонов", но она всё не унималась, не желая ни носить "правильную женскую одежду", ни религиозные атрибуты, что заставляли её быть покорной. И однажды отчим сильно разозлился от последней выходки девчонки. Чара, по характеру став ещё более злой, замкнутой и отмороженной, подкинула ему мало того что кексики начиненные крысиным ядом, так ещё с обильным количеством игл и бритвенных лезвий. Данное "угощение" могло запросто простого рабочего отправить на тот свет и он, не выдержав выходки "высокомерной бесоодержимой дряни" начал воспитывать как умеет - кулаками. Причем так увлекся, что пробил девочке голову. Испугавшись, что она умрет и на него повесят убийство, он отвозит падчерицу в больницу, а самой жене честно говорит, что "Чара просто очень неудачно упала, когда в очередной раз вырывалась от его воспитательной порки". Но в тот момент девчонка валялась в коме и, едва оклемавшись, приняла решение - отчима нужно наказать. Причем не так наказать, а именно н а к а з а т ь за то, что попытался её сломать окончательно. Ведь до этого довольно храбрая и дерзкая что на язык, что на кулаки Чара стала замкнутой и забитой с такого поведения мелкой пакостницей, что мстит в тихую и через раз. Он лишил её привычной свободы, постоянно врал ей о собственном психическом состоянии и перевирал слова. Мужчина так нагло любил манипулировать (хотя Чара считала это только своей привелегией и больше ничьей), что девчонка поняла - или она или он. Или Чара его прикончит, или отчим её окончательно доломает. Третьего не дано. После более-менее выздоровления она пришла домой, думая, как лучше его убить, чтобы после забрать деньги и сбежать из дома, не желая больше оставаться там ни минуты. Но что-то пошло не так - то ли отчим в очередной раз начал задевать Чару, то ли была будничная "на всякий случай" порка для "воспитания послушания" но результат закончился тем, что Чара пырнула его в бедро верным перочинным ножом и после, подхватив бензин с зажигалкой для камина, рванула к местному храму, сердцу деревни. Чара ворвалась туда, облила алтарь и, желая отомстить за всю причинённую ей боль, подожгла здание, чтобы после рвануть через запасной выход. И когда в деревне тушили храм с которого огонь переметнулся на другие дома и даже окружающий лес, Чара бодро топала совершенно одна в неизвестность, желая удрать прочь из дома-тюрьмы, но впотыкается о лозу и падает вниз горы Эббот, не в силах оттуда выбраться... Видение кончилось. Чара, зловеще сверкала красными глазами. — Он говорил то же самое. Отчим. Что верь мне и я буду верить в тебя. Что его вера поможет мне и исцелит все внутренние раны. Ложь. Вера просто отнимает мою свободу и связывает. Первое дитя наступила пленнику на ногу так, что скелет вскрикнул. — И ты так поступаешь. Говоришь, "верь мне", чтобы изгнать из тела, хотя ни одна тварь не позаботится о том, чтобы я могла выбраться из своей вонючей тюрьмы-небытия. — Но ты же умерла, Чара!!! Ты должна смирит... Маньячка ударила скелета несколько раз. — Ни-ко-гда. Ни за что. Я. НЕ смирюсь. Нож взметнулся над головой Папируса. Удар. Он прошелся по касательной, заставив скелета в ужасе смотреть на Фриск, что нагло и хамски улыбалась в его сторону. Несколько выпадов по рёбрам. Поток золотисто-чёрной пыли фонтаном взметнулось в воздух под тёмный свод одного из многочисленных гротов Ватерфолла. Острая боль от непрекращающихся ударов и постепенная потеря желания просто жить. Красные глаза, что горели практически адским светом, не давая издать от страха ни звука. Не монстр и не человек. Чудовище, что бесконечно голодно и желает... любви? Пыль летала в воздухе, а Папирус как истинный дурак наконец смог правильно расшифровать что значит "любовь". Совсем не то, что он представлял себе, когда шел на встречу этой твари из бездны какой-то безысходности, отчаяния, ярости и гнева. Любовь, как насилие, а не... ХРЯСЬ. — Ньех!!! Это чудовище, сделав болезненные надрезы около солнечного сплетения, с противным хрустом одновременно отворотила два ребра. Белая душа судорожно забилась, став видимой. И тогда, только тогда Папирус понял, что это - настоящий конец. *** Андайн решительно вбежала наконец в нужную щель, чтобы с яростным рыком разнести в очередной раз проход стены. Плевать, что она устала. Всё равно что бегает уже более семи часов подряд. Её любимый ученик, яркий словно солнце, был в заложниках у человека и нуждался в помощи, потому что своих ундина никогда не бросала. Пускай она не успела на выручку с собачьему отряду Сноудина. Папирус всегда выполняет свои обещания, вроде "я смогу продержаться до твоего прихода, учительница, ньехе-хе, на то я и Великий Папирус!" Копья дробили в нескольких местах стену, но тут Санс прервал её жестом поднятой руки. — Проход открыт - тихо произнёс скелет, проверяя "барьер" в последний раз своей магией, а от его голоса прошлись муражки по спине. — ПАПИРУС! - в ярости рванула через открытый проход русалка наперес с копьем, практически прыгнув в темноту и что-то хрустнуло под её сапогом. Оторванное бесхозное чьё-то ребро, что начало медленно осыпаться пылью от повреждения. З н а к о м а я кость, что валялась в двадцати сантиметров от едва дышащего странного бело-кроваво-черным полурасплавленного комка, сплевывающим кровью. Стражница замерла, сжав люминисцирующее копье, чтобы через мгновение сорвать с пояса рацию, вызывая медиков. Сам Санс телепортировался к брату, совершенно потеряв дар речи. — Ан-да-а... - с трудом из-за оторванной нижней челюсти произнес стражник - я-я... сдержал обещание и до-о-ожил до т-в-воего при-их-кхе... прихода. Тело монстра стремительно начало таять, от которого вскоре осталась одна лишь голова с шарфом. — Прости... я... слишком был... амби...ци-циозен... Папирус не ве-ве-велик... не смог... остановить.. челове... Оставшейся шепот лишь подхватила пыль, что растворился в дребезжащем из эхо-цветка смехе Человека, что проникал казалось во все стороны, направления и даже в глубину костного мозга. Санс держал в который раз на руках шарф собственного брата. Скелет думал, что уже привык к смерти близких из-за способности помнить все таймлайны.

Как же он ошибался.