The man who sold the world

«Я был некогда тем, чем вы являетесь, а тем, чем я являюсь, вы еще станете» - Мазаччо

Чимин вновь считает лишь до двух. Смелости не хватает. За окном насквозь промокла каждая вещь, что ловит едкий взгляд. Едкий и полный надежды. Ноги свисают с края подоконника, промерзшие окончательно под неугомонным ливнем — природной бранью. Сигарета в руке дымит, давит на нервы, хоть по смыслу своему должна успокоить. Ах, если бы ему желать лишь спокойствия. Хотелось кого-то рядом с собой. Теплого, живого. Чтобы воздух рядом вздымался ватой, от чужих движений, таких настоящих, присущих живому человеку. А у человека этого, чтобы проблемы были и радости, о которых он бы обязательно рассказывал взахлеб, останавливаясь перевести дыхание из-за наплыва эмоций. Сам-то, Чимин, жизни не чувствовал совершенно. Хотя нет. Он чувствовал влагу на коже и запах сырой пыли на улице; жмурился от света вечерних фонарей, как все и облизывал сухие губы. Как все. Но жизнью это назвать, сколько он ни пытался, не получилось. «Глаза слепит яркий свет, мешающий сперва разглядеть, что же там впереди, но Чимин знает по разливающемуся шуму аплодисментов эти сотни взглядов, устремленные в его сторону. Микрофон в руках скулит, словно подпевая мелодии рукоплесканий. Он подносит его к губам. Он готов сказать». На улице ведь ни души. А кто, кстати, решил, что это достояние присуще лишь человеку. Все заслуживают иметь душу, а животные заслуживают того даже больше. Или же насекомые. Лучше они, потому что бессмысленнен для них страх смерти, но каждый всё же борется за жизнь. Казалось бы, будь, к примеру, червём. Живи, пока живется, радуйся дождю. До тех пор, пока вновь не выглянет солнце. Маленький-маленький мир, который не трудно запомнить, труднее понять. «Все люди едины» — такие мысли несут собою законы пресловутой религии и люди с открытыми ртами впитывают в сознание эту истину, продолжая жить каждый сам за себя. Потому что инстинкты не позволяют. Потому что каждый обязан выживать. Сам мир этот готовил каждого с рождения к негласной борьбе не за право быть кем-то, а за право быть. За право дышать, а не за право мыслить о высоком и в этом, правда. Он боялся боли до самого, что ни на есть холодного безумия, а в итоге сам стал её источником для других. Потому что его заставили не бояться. Он до последнего сетовал на предательство, на невнимание, но не хотел признать проигрыш самому себе. Обмануть себя легко, ведь можно просто учтиво закрыть глаза на каждую неугодную душе мысль. Да, пусть она будет верна, пройдется болью по вискам, сжигая в конце остатки чего-то живого и неуловимого, разойдется по венам, выжигая кровь. Нет в ней выгоды. « — Концерта не будет, — а толпа продолжает взвизгивать, заставляя руки затрястись, — концерта не будет! Слышите?! Я убил их! Чимин кричит, почти теряя голос. Попытки докричаться до людей отчаянные и безумные, но он добился своего. Микрофон падает, завывая теперь уже в одиночестве, а сам он уходит за границы выгрызающего сущность луча света, под жуткую серенаду фонящей аппаратуры». Маленький принц любил свою розу. Любил ли кого-нибудь Чимин? Короны не видно, а вот шипы, такое чувство, что шипы вот-вот проклюнутся, разрывая безжалостно кожу на части и проливая на странное творение судьбы капли крови. Красный — цвет силы и могущества. У этой розы, кажется, высохли все лепестки до единого, ведь сил давно не осталось. Остался только горький привкус на редкость свежего ночного воздуха. Точки всегда ставить не просто — конец должен быть оправдан. Наверное, чем-то довольно заумным и толкающим против воли на размышления, но должен. А что есть долг, когда с собой расплатиться не хватит и двух переполненных придуманным от скуки смыслом, жизней, таких, чтобы дух захватило каждым мгновением, каждой зарёй и каждым смехом, несущимся эхом по улицам. По тихим, упорно скрывающим всю грязь чужих жизней, алчность и недетскую наивность внутри, дворикам. Сейчас буквы ценнее щебета птиц. Мысли заканчиваются, а рука подступает к последней чистой строке. Какова она, жизнь, без строгой привязанности к мнениям и словам. Ведь люди живы, а с ними их принципы, правила, законы, которые вот-вот и перерастут в подавляющий волю отдельный организм. Они не выбирают себе правителя. Всеми изначально правят устои. Так важно, поэтому иногда взглянуть на небо — оно даёт чувство спокойствия. Чувство свободы, не доступной человеку. А Чимин очень хотел стать свободным. — Раз, два… — И губы вновь поджались, а из-за туч выглянул серебряный кусочек луны. Она сегодня яркая, на редкость, и большая. — Три…

***

— Его здесь нет, — донеслось откуда-то из глубины квартиры. — Можешь не искать уже, — проговорил, нахмурившись, высокий мужчина в полицейской форме с грубыми усталыми чертами лица. Он затушил ещё дымившуюся сигарету в чужой пепельнице о подоконник и со вздохом подметил, что давно не видел такой яркой луны. Давно не было времени взглянуть на небо.

***

— Я, то есть, поговорить с ним должен? — Хосок в очередной раз одернул женщину в возрасте за белоснежный халат, но теперь она лишь хмыкнула, не останавливаясь, чем вынудила молча следовать за ней. Стук шпилек по кафелю затих, обозначая, что они на месте. Спутница коротко махнула рукой на дверь и ждала, пока парень всё же додумается войти внутрь. Хосок, не до конца понимая ситуацию, постучал, что больше было похоже на неловкое похлопывание, но наткнувшись на чужой непонимающий взгляд, вздохнул и вошёл внутрь. — Эм… Здравствуй? Сама палата была белоснежной, но света в ней почти не было и от этого обстановка показалась серой и безжизненной. То ли от этого узенького оконца у потолка, то ли от понурого парнишки в углу комнаты, сидящего молча на кровати. Не успел Хосок опомниться, как тот, заметив его присутствие, тут же засиял широченной улыбкой, от которой глаз его почти не стало видно. — Ты всё-таки пришёл! — Парень вскочил и тут же засуетился, оглядывая комнату, после чего схватил своего гостя за руку и усадил на кровать, — меня зовут Ким Тэхён. — Приятно познакомиться, Чон Хосок, — Хосок наткнулся на воодушевлённое лицо нового знакомого облепившего подушку, с небывалой внимательностью разглядывавшего его лицо и сглотнул, — зачем ты… разыскал меня? — Ты ведь знакомый нашего Чимин-и? Правда, он милашка? Не скажешь, конечно, что характер сахар… А Чон уже не слушал. Он был уверен, что этот парнишка с такой наивной улыбкой рассказывает скорее, какие отменные блины с мёдом ел сегодня за завтраком, или про бабочек, которых на местной поляне, у лилий, прямо как мух — целый рой. — Но… Тэхён, верно? — Руки задрожали, а ком в горле заботливо пытался помешать разговору, — боюсь, Чимин мёртв. — Глупая шутка, да и не первой свежести, — к удивлению, Тэхён лишь махнул в ответ худой болезненно-серой рукой, — Эти люди, что навещают нас иногда, постоянно так говорят. Но если часто говорить одно и то же, становится не смешно. Он, верно, снова нашёл себе кого-то. Мне жаль Намджуна. Хосок уже абсолютно потерялся в этом потоке странных мыслей, которые валом давили на виски. Он просто не успевал понимать и, казалось, сидел здесь уже пятый час, не меньше… А может и сутки. Неважно сколько, но время тянулось мучительно медленно, накаляя нервы. — Но Намджун, он… — Прости, но ты не нравишься Куки. Знаешь, иногда мне кажется, что Чонгук совсем ребёнок, но он обижается, когда я так говорю. Разве не прелесть? А ещё, по правде говоря, он не любит незнакомцев, так что ты… — Прости…те, — Чон на ватных ногах поднялся с кровати, и попятился к выходу, пару раз все же оступившись, — пожалуй, мне пора. -Ах… Тогда передай Чимину, что если он не появится, я обижусь, — послышалось из-за захлопнутой двери. На подкашивающихся ногах, Хосок вышел из больницы, падая в мягкие руки ничего не понимающего Юнги. — Что-то случилось, малыш? — Мин гладил парня по голове, в надежде унять его дрожь. Ответа не последовало. Младший лишь вцепился жадно и искренне, до синяков, наверное, чтобы он никогда не ушёл. Этого он допустить не мог.

***

— Чонгук-и, милый, я понимаю, что он тебе не нравится, но не обязательно так дуться, — Тэхён улыбнулся, жмурясь, и тут же развалился на кровати. Под подушкой зашумело и он испуганно приложил указательный палец к губам, заставляя что-то неуловимое, а может и самого себя, быть потише. — Я уверен, — продолжал парень, — Чимин объявится, и мы вновь сможем выступить. Мне жаль, что ты перестал со мной разговаривать. Я же говорил, что это произойдёт, а ты смеялся, глупенький. — Ты ведь больше не говоришь мне, что ты… Но я подожду, я дождусь момента, когда вновь смогу услышать твой голос. Я тоже люблю тебя, Чонгук. Я подожду… Тэ приподнялся на кровати и засунул руку под подушку, выискивая что-то слишком для него ценное, и вскоре вытянул обратно кулак, из которого так и норовили просыпаться разноцветные таблетки. — Смотри, что у меня есть! Мы встретимся раньше, чем ты думал, — взахлеб бормотал парень, озираясь по сторонам. Слезы мешали говорить, а губы содрогались в бесконечной улыбке. Уже месяц или два в этой комнате ему до жути не хватало света, а солнца из узкого окошка под потолком и вовсе видно не было. Но он с самого начала верил, что скоро они вместе встретят рассвет.