Photograph

One Direction — Foolʼs gold /песня-вдохновение автора/ Nina Nesbitt — Hold You /а это вот для вас/ «Это расстояние Взяло и провело черту между нами Будто острым лезвием.»* Февраль 12, 2014 Ранее в первой главе: Париж. Новогодняя ночь, вечеринка в честь окончания Европейского турне. Гарри говорит Луи, что любит его, но Луи оставляет его Найлу, чтобы тот собрал его по кусочкам. Что-то не так с сердцем Гарри. Оно не должно так работать. Нужно делать что-то другое. Что-то нормальное. Чтобы его сердце было похоже на сердца остальных. Он не понимает его. Это ответный матч нового тура, новое начало, а новое начало — это то, что, как правило, проводится в благоговении. Но сейчас, его решение помутилось. Его сердце, заполняющее грудь, как какой-то гигантский непереваренный кебаб, отлетает рикошетом из стороны в сторону, когда он думает, что видит вспышку каштановых волос, выскочившую из-за одного из вишнёвых деревьев. И сердце, угрожая лопнуть каждый раз, когда он слышит смех прямо около затылка. И он яростно дрожит каждый раз с чувством вины, когда он думает, что делает все так, как надо. Его сердце колет его в спину. Его сердце готово убить его. Это субботнее утро: ясный февральский день и почти пустой парк. Почти, но не совсем. В одном из многочисленных кустов, где не допускаются игры с мячом, стоял старый японец с близкого расстояния можно было разглядеть: стриженные седые волосы и кожу цвета полированного золота. Ему должно было быть около возраста отца Гарри, где-то шестьдесят, но он, кажется, как ни странно, был молодым. Он одет в мешковатый, серебряный костюм, который выглядит на нём так, словно он надел пижаму, и движется он очень медленно, как будто он двигает руками и ногами в такт какой-то тихой и мирной песне в своей голове. С каждым медленным, неуклонным движением руки старика, Гарри становится всё более и более взволнованным. Луи обещал быть здесь ещё пять минут назад. Где он? Гарри проверяет свои часы тысячу раз в секунду, пытаясь сохранять спокойствие, несмотря на бушующее сражение, происходящее внутри его грудной клетки. Его сердце пульсирует внутри него, заставляя панику и новую волну разочарования подняться к горлу. Господи. Он не должен позволять этому мальчику делать эти вещи с ним. Для всех, Гарри знает, что Луи сейчас сидит дома и глумится над страданиями Гарри, заливаясь алкоголем и Бог знает, присутствуют ли в его наборе наркотики, и целуется ли он с одной из его многочисленных подруг- Нет. Нет. Гарри отказывается думать об этом. Он знает Луи. Он знает его лучше, чем сам Луи. Старый японец — это не единственный признак жизни здесь. На дальней стороне парка, где сильный мороз и нет слякоти, как тут, на скамейках лежат те, кто шел после бара еще в пятницу, и куча грязных подростков. Члены этой маленькой банды как каждый оттенок человеческой радуги, и хотя Гарри на стороне мультикультурного общества, но то, как эти парни лежали прямо на тротуаре, по-прежнему с пивными банками в руках, не заставляло Гарри смотреть на мир более оптимистично. Или чересчур оптимистично, если он собирается быть полностью честным. В своём нынешнем положении, он бы всё отдал за дружелюбное лицо или руку, чтобы поплакаться, а не за банду парней в ватниках, которые так и норовят пересчитать парочку его зубов. Когда они видят часы Гарри, тот дрожит около одного из замёрзших фонтанов, они обмениваются понимающими ухмылками и Гарри думает, над чем они смеются? Он заранее знает ответ. Они смеются над розовыми щеками. Вероятно, этим двадцатилетним некуда идти, или же, не к кому. Или Гарри слишком строг к себе? — Проверяем палочкой, — сказал один из них. Проверяем палочкой? Что это значит? Означает ли это, Гарри? Проверяем палочкой? О, Господи. Это что-то новое? Он переводит взгляд от них, белые облачка дыхания выбирались из щели в капоте, он смотрит на часы. Семь минут спустя. Гарри такой идиот. Он такой глупый, глупый, идиотский идиот, который не должен был влюбляться в Луи, в первую очередь- — Привет, — сказал голос за его спиной. Гарри поворачивается на месте. За ним, конечно же, стоит Луи, и Гарри не знает, кого еще он ожидал — определение прекрасно во плоти, эти голубые глаза, мудрая улыбка и взъерошенные волосы. Его щёки вспыхнули розовым из-за холода, и его веки — и Гарри мгновенно хочет поцеловать каждое. Он ничего не может поделать, это просто какой-то инстинкт, давно укоренившийся в желудке. Да, и там. Улыбка, улыбка Луи, до краёв наполненная озорством и неопределённым обещанием. И это каждый раз становится для Гарри некой пыткой и терзанием. И несмотря на всё это, Гарри почти полностью уверен, что он всегда будет хотеть поцеловать Луи, хотеть всегда быть рядом с Луи, независимо от ситуации — и это убивает его. Это убивает Гарри медленно, просачиваясь в его мысли, как опьяняющий наркотик, стирая остальной мир таким же образом, как сон — медленно, а потом всё сразу. И вот почему это должно закончится. — Ты вовремя, — Гарри находит в себе силы ответить суровее, чем обычно, он не может сдержать яда, накопившегося за месяцы от его голоса. Улыбка Луи спадает, и это практически мгновенно: переход от морщинистых глаз к печальным, к несчастному Луи. И смотреть на это больно, потому что для Гарри Луи всегда был солнцем, а сейчас тучи нависают, перекрывая весь свет его мира. Есть лишь мгновенье тишины, и когда Гарри понимает, что Луи не собирается говорить что-то ещё, наклоняется к нему, позволяя снегу под ногами хрустеть, а сердцу бродить по хорошо протоптанному пути. Потому что он не хочет этого делать. Он действительно, действительно не хочет. Но он устал. Он так чертовски устал. — Чего ты хочешь, Лу? — Он кусается, измученный, выдыхает через нос так, чтобы Луи не мог видеть его дрожащие губы. Луи становится хрупким сейчас, раздвигая губы. — Я просто… я просто хочу поговорить немного. Это хорошо? Образуется небольшая тишина. Гарри закрывает глаза. Начинается мелкий снег... или это дождь? Он не может сказать точно. Луи кажется таким маленьким сейчас, и это больно. Гарри становится хрупким, как фарфор, когда замечает это. — Я… Я не хочу больше ссориться, — ему неуютно. Гарри может сказать это. Он вертится в своей джинсовой куртке, глядя под ноги. Гарри медлит. — Мы не ссоримся. Забавно. Гарри всегда думал, что дождь — плохая погодная новость. Луи вертит рукав своей куртки, а затем, когда он смотрит вверх, видны его глаза, будто собравшие все звёзды с неба и небольшой оскал, угрожающий вывалить свое выражение обратно в счастье. — Но ты меня избегаешь. Гарри смотрит ему в глаза, а затем решает, что если хочет быть плохим парнем во всём этом для Луи, он может так пройти и целую милю. — Да, по сути. Теперь хмурится Луи. Пальцы теребят разрез на рукаве пиджака. — Почему? Теперь Гарри раздражён, смятение и разочарование будто пробиваются в его горло, чтобы быть озвученными. — Луи-ты-ты знаешь, почему! Мы должны дать друг другу пространство! Таковы правила, да? Луи тихо и бесшумно погружается в подол его куртки. — Это не просто правила! Это — твои правила! — Гарри шагает вперёд, горечь слетает с его языка в холодный, свежий воздух. — Разве я когда-нибудь говорил об этом? Я даю тебе твоё пространство, вот и всё! Луи тонет. — Я знаю… Я просто… Я… Я скучаю по тебе. Сердце Гарри тает, но не в хорошем смысле. Он так много раз ходил с Луи этим маршрутом, что таять — это в плохом смысле. Это расплав, который горит, расплав, который оставляет ожоги внутри, а не бабочек. Гарри боится бабочек, которые были сожжены в борьбе. — Я… Я скучаю по нашей дружбе, — Луи мычит. Нет. Луи не может этого сделать. Это несправедливо. Он не может прийти сюда и сказать это, так скоро после всего, что случилось — нет. Он не имеет права этого делать, даже, если бы пришел позже. И знаете что? Порой этой несправедливости становится слишком много. Поэтому, когда Луи поглядывает — надеюсь — на Гарри, молча предлагая свои отношения ему как подарок, Гарри видит только один выход. — Ты, должно быть, шутишь, — говорит он. А потом он уходит, вместе с дрожащими губами и разбитыми чувствами, оставляя Луи совсем одного.