Photograph

«Я никогда не замечал, как это бывает, Я сдался и согласился, Потому что не мог вновь переносить ту боль. Какое это чувство.»* Февраль 14, 2014 Ранее, во второй главе: начало второй части тура WWA. Луи говорит Гарри, что скучает по их дружбе, но Гарри лишь дает ему личное пространство. Сингапур прекрасен утром, это то, что Гарри всегда думал. Из окна город выглядел тёплым и ярким. Серые дороги и тротуары путались, как перекрёстки-спагетти, связывая каждый метр города друг с другом, словно спутанные наушники. Небо приобретало оттенок черники, на сегодня обещали дождь, и возможно, туман. Но на горизонте небо было бледным, почти водянисто-голубым, и этот вид впечатляет Гарри, и мурашки пробежали по его коже, а дрожь отдавалась в кончиках пальцев. Все парни сидели здесь, в большой комнате, отдыхая после продолжительного перелёта из Японии в Сингапур, ноги ломит, глаза слипаются. Гарри принимает это за должное, в то время как его сердце колотится, он уставший и сонный от постоянной рутины, жаждущий изменений. Он любит выступать на концертах больше, чем жизнь, и не поймите неправильно, но иногда он чувствует себя… странно. Прошло два дня с тех пор, как Гарри и Луи встретились в японском парке, и с тех пор, как Гарри не мог успокоиться. Он беспокойный, пугливый, как чёртов лев, загнанный в чёртову клетку. И сейчас, он бегал по комнате, получив равное количество любопытных и заинтересованных взглядов от Зейна и Найла. Луи и Лиам играют в видеоигры в углу, не обращая внимания на страдания Гарри. И, наконец, это надоедает. Гарри хочет поговорить. — Парни, — раздражённо говорит он. — Мы должны начать работу над новым альбомом. — Хм? — откликнулся Найл, заинтересованно уткнувшись носом в газету, бегая глазами по страницам. — Следующий альбом. Мы должны начать писать, — продолжает Гарри. Луи напрягается снова, укутавшись в своём сером свитере. Гарри делает вид, что не замечает этого. Нахуй его. Нахуй его. — Я уверен, нам стоит начать. Вы двое, уже дважды успели вцепиться друг другу в глотки, — он указывает на Лиама и Зейна, которые мгновенно хмурятся. — И ты, не заставляй меня говорить об этом, — теперь Гарри тыкает пальцем в Найла, который выглядел, как бедная рыба, вытащенная из воды. — Не думай, что я не заметил. Там девушка, — Гарри закатывает глаза, без понятия, почему он вдруг стал таким жестоким. — Там всегда есть девушка, — добавляет Зейн, ухмыляясь Гарри. — Несколько, — вставляет Луи, не отрывая глаз от игры. Гарри полностью игнорирует его. — Ну… Я имею в виду… ну… — плюется Найл с красными щеками. Это так странно для Найла — говорить бессвязно и неразборчиво, но, к счастью, рядом всегда есть Зейн, чтобы спасти его. — Ну, я работал немного во время перерыва, — встревает он. — Хорошо, круто. Я тоже, — отвечает Гарри, доставая кожаный кошелёк из своей дорожной сумки. — Найл, настрой гитару. Найл кивает, чувствуя облегчение из-за того, что больше не находится в центре внимания. Он одернул свою синюю футболку ниже и выбежал из комнаты. — Тоже придумал дерьмо, да, Зейн? — говорит Лиам, начиная разбирать свой чемодан. — Эй, — Луи расстроился из-за того, что остался в одиночестве посреди раунда. Ещё, он, кажется, не намерен присоединяться к разговору. Гарри игнорирует его, и, видимо, Луи собирается делать то же самое.

Х

После нескольких часов заклинаний, им всё же удалось записать пару строчек на диктофон, Гарри может честно сказать, что получилось неплохо. Луи почти не участвует, но остается в комнате с ними, продолжая кисло хандрить в углу. Так вот оно что, — предполагает Гарри, хотя Луи ведет себя подозрительно тихо. Ещё удивляет то, что никто не обращает внимание на его поведение. Даже Найл, который вставляет веселые комментарии при каждом удобном случае. Но Гарри, конечно, не собирается обращать на это внимание. — Мне очень нравится, — говорит Гарри, когда Лиам и Найл смешливо заканчивают Where Do Broken Hearts Go, песню, написанную во время перерыва. — О ком она? — О тебе, — просто ответил Найл. Луи давится своим вишневым Dr Pepper*. Гарри не может ничего ответить.

Х

Трус. Ублюдок. Пиздюк. Эгоистичный еблан. Мудак. Это только часть всех тех ярких вещей, какими Гарри может описать Луи. — Извините, парни. У меня уже есть планы, — он встает с пола, отряхиваясь. — Продолжим, когда я вернусь, окей? Сейчас Гарри состоит из облегчения и разочарования. Он хочет плакать. Нет, нет. Он не будет плакать из-за этого урода. Он поворачивается к остальным трём и заставляет себя улыбаться, игнорируя Луи. — С чего начнем, ребят? — Гарри игнорирует обменивающиеся взгляды троих, которые просто срывают струны гитары, заполняя тишину странными звуками. Он играет «Grand Piano*», которую он написал во время перерыва. Это, конечно, должно быть в сопровождении фортепиано, но пока его заменит гитара. Я просто дурак? слепой и бестолковый, потому что люблю тебя? я просто глупый мальчик? такой молодой и наивный, думал, что ты был тем самым, кто пришел завоевать мое сердце, бессердечный, позор, что ты так и будешь бояться в темноте; а теперь люди… люди говорят, люди говорят, что ты играешь с моим сердцем, как на фортепиано…* Когда песня заканчивается, он действительно, действительно думал, что это обрадует ребят. И Гарри, несмотря на всю свою горечь, гордится собой. Да, это о парне, который разбил ему сердце, о парне, который сам, блять, научил играть его на этом чертовом фортепиано, но всё равно, это хорошая песня. Но вместо радости, он встретил молчание. Холодное гробовое молчание. Лиам и Зейн застыли на месте, не открывая ртов. А Найл… Найл плачет? Гарри понятия не имел, что сказать. — Так?.. — начал он тихо. О боже, это было ужасно, не так ли? Они ненавидят это. Они ненавидят это, и теперь ненавидят Гарри. Но Найл просто встаёт, снимая гитару с плеч Гарри, и притягивает его в самые что ни на есть крепкие объятья. Его руки обвились вокруг спины Гарри, бормоча такие слова, как «чёртов идиот», «какой позор» и «он вернётся». И сердце Гарри дрожит, оно было убитым и любило всех одновременно. — Это прекрасно, — говорит Зейн, спокойно смотря на Лиама, который выглядел совершенно опьянённым. — Да, — соглашается он.

Х

Гарри поделился этой песней и он не боялся это признавать. Но если он собирается быть откровенным с самим собой, есть одна песня, о которой он не рассказывал другим, песня, которая сформировалась в его голове ещё во время перерыва. И ему не хватило смелости её написать. Песня, которая не хочет выходить у него из головы. Песня, которая кричала о том, чтобы оказаться на листке бумаги, отдаваясь эхом в голове. Так, в конце концов он сдается, спускаясь в холл из-за недосыпа и недостатка любви. Здесь уютные, хорошо освещенные номера с полом из красного дерева и огромный ковёр в форме шестигранника, на котором стоял большой стол прямо в центре. Парень за столом — бритый мужик с пузом, как у беременной женщины, он напоминает пивовара с мокрыми усами и фальшивой агрессивной ухмылкой. Он одет в красный смокинг с тёмно-синим галстуком, и туфли, которые выглядят так, как будто они сделаны из тысяч золотых пуговиц. — Извиняюсь, — Гарри подходит к бюро с осторожностью. — Где я могу найти здесь фортепиано? — Ну, есть одно, в баре отеля, — мужчина отвечает, согнувшись и вытирая сопли. — Он закрывается прямо сейчас, но я думаю, мы сможем что-нибудь придумать для вас, мистер Стайлс. Позвольте сделать мне быстрый телефонный звонок. Регистратор ведёт его в бар отеля, где обслуга и официанты убирали полуфабрикаты, чистили столы, и выглядели при этом пугающе. Гарри догадывается, что должен чувствовать себя неловко из-за того, что прервал их работу, но знает, что взорвется прямо сейчас, если не получит эту чёртову песню. Гарри предполагает, что это одно из преимуществ быть поп-звездой. — Он ваш настолько, насколько потребуется, мистер Стайлс, — говорит сопливый регистратор, кланяясь слишком сильно, что было, фактически, бесполезным. — Спасибо. Когда все выходили из помещения, то робко оглядывались на Гарри, сидящего за фортепиано. Он был расположен рядом с окном с видом на огромный сад. Дождь снаружи лишь сильнее преувеличивал тени и скудное освещение, пробивающееся сквозь листву. По сути, он был настолько тёмным, что свет снаружи едва ли мог поспособствовать хоть какому-то освещению. И если бы Гарри не сидел прямо рядом с окном, точно бы перепугался. Молния чёрточкой сверкнула на горизонте. Гарри приоткрыл крышку рояля, поставив свой телефон на неё, на запись. Фотография. Он сияет в туманном внешнем свете, рассеяно потянувшись пальцами к бумаге. Гарри скучает по Луи и по тому, как всё было легко и понятно, прежде чем всё это произошло. Иногда он хотел бы погрузиться в фотографию и спрятаться от настоящего. Он медленно тянется к клавишам, а затем начинает играть, он закрыл глаза, а его бархатный голос заполнил всю комнату. Неплохая акустика для небольшого помещения. « Я не могу заставить тебя любить меня, если ты сам не можешь заставить свое сердце, и иногда, здесь, в темноте, эти последние часы останутся в моём сердце, я чувствую власть, но ты не… нет, ты не…» На другом конце комнаты громко и ясно, Гарри может разобрать тихие, размытые тона включённого телевизора, в спешке оставленного официантом. Он перестает играть, слушая громкого ведущего новостей, одетого в мучительно-обтягивающий зелёный костюм. — Де-е-ень Святого Валентина, люблю птичек! — кричал он. — На улице ливень, поэтому я бы посоветовал вам остаться наедине с любимым под одеялом этой ночью. Ох. Гарри совсем забыл про эту дату, но и напоминания не приветствуются. Его удивляет внезапный взрыв всего тела от слёз, когда он начинает дрожать, и лишь одна жалкая капля скатилась по его красным набухшим щекам, заставляя пальцы крепко обхватить колени. И затем, его голова падает, задевая колени, качаясь вверх и вниз. Он выпускает глубокий и громкий стон рыданий, что эхом разнесся, сотрясая всё нахрен на своем пути. Он любим миллионами, но ещё никогда не чувствовал себя таким одиноким. Он сидит один, в этой большой комнате, где никто не мог увидеть или услышать его. Он плачет, срываясь, пока это не переходит на злобные крики. Он плачет до тех пор, пока рычащие звуки не отдаются болью в горле. Он плачет, как умирающий зверь, оставленный в лесу. И это не закончится.