Глава 19. Слишком
10 августа 2016 г., 23:50
Геллерт легонько провёл кончиками пальцев по щеке спящего Ала. Снова его охватило это странное ощущение — теплоты, нежности, любви. При каждом взгляде на Дамблдора сердце Лера щемило, хотелось крепко-крепко сжать это рыжее чудо в своих объятиях и никуда не отпускать — просто жить, рядом, вместе, всегда. Он усмехнулся. Бывали же иногда моменты сентиментальности и глупых мечтаний! «Рядом, вместе, всегда» непременно будет, куда же оно денется, но вот «просто жить» — это было не для них.
Чмокнув Ала в растрёпанную макушку, Геллерт осторожно выбрался из-под одеяла и слез с кровати.
— Который час? — тут же услышал он сонный, чуть хрипловатый голос.
Гриндевальд обернулся и тихо фыркнул. Ал, хоть и говорил, всё ещё выглядел спящим: глаза закрыты, подушка по-прежнему прижата к груди, да и поза в точности та же. Как будто никто ничего и не говорил, и это просто у Лера было психическое, а может, и душевное расстройство.
— Ещё рано, — улыбнулся Геллерт. — Спи.
— Ты куда? — нет, всё-таки не показалось. Альбус приоткрыл один глаз, щурясь то ли из-за ударившего в глаза света, то ли для того, чтобы рассмотреть Гриндевальда.
— Спи, Ал, — снова повторил Лер. — Люблю тебя.
Подхватив с пола майку, он вышел из спальни и тихо притворил за собой дверь, не став дожидаться ответного «люблю».
Было начало пятого, но Геллерту, вопреки всем законам молодого человеческого организма, спать не хотелось. Он вообще спал мало и редко. Сон был чем-то несущественным, неважным, считал Лер, пустой тратой слишком дорогого времени. Помотав головой, отвлекаясь тем самым от глупых размышлений, Гриндевальд натянул майку и зашагал к лестнице.
Тишина спящего дома, чёрный кофе, утренняя газета — привычная, такая родная и уютная обстановка. Ал проснётся через несколько часов, Аберфорт — чуть раньше, и снова начнётся обычная ежедневная кутерьма: крики, ругань и смех. Всё было как всегда, и ничто не выбивалось из привычной колеи…
— Доброе утро!
От неожиданности Лер дёрнулся, разлив горячий кофе. Руку и живот обожгло, и он зашипел — больше от злости, чем от боли. Стиснув зубы, он поднял на этого… Эванса обещающий все муки ада взгляд.
— Ой, извини, пожалуйста! — Гарри бросился было, чтобы помочь, но остановился, напоровшись на этот взгляд, и лишь смущённо и виновато глядел на дело, кхм, слов своих. — Я не хотел тебя пугать! Могу я помочь?
— Нет, — Геллерт буквально припечатал его к месту: тоном, манерой речи и взглядом, снова взглядом. — Лучше останься там, где стоишь.
Пока стаскивал с себя майку, на которой расплылось огромное тёмное пятно, и обтирал ею руки, Лер чувствовал на себе пристальное внимание. Вина, сожаление и сочувствие прямо-таки витали в воздухе. Он резко вскинул голову. Ещё никто никогда ему не сочувствовал! Никто не смел ему сочувствовать! Ну, может быть, только Ал, да и то лишь в некоторых ситуациях. И только на вполне обоснованном праве — Дамблдор обладал некой привилегией, недоступной другим ни сейчас, ни в будущем.
— Что? — раздражённо, грубо огрызнулся Лер.
— Ничего. Извини ещё раз. Я, наверное, пойду…
Геллерт искоса посмотрел на Эванса. Тот действительно выглядел расстроенным… и бледным. Мерлин! Если с мальчишкой что-то случится на почве переживаний, Ал его просто убьёт!
— Подожди, — закатив глаза, буркнул он.
Эванс остановился и замер. О Мордред, злобно подумал Гриндевальд, когда он уже перестанет смотреть на него этими огромными глазами обиженного оленёнка? Да ещё и очки! Почему люди в очках выглядели такими беззащитными? Почему у него возникло такое навязчивое желание спрятать этого парня от всего мира и защищать ценой… ну, может, и не собственной жизни, конечно, но чьей-нибудь — точно. Конечно, дело было лишь в Але. Он бы наверняка расстроился, случись что-нибудь с Эвансом, а Дамблдора нужно было беречь, потому что, если бы что-нибудь случилось уже с Алом, не пережил бы этого сам Лер. Простая логическая цепочка — ничего личного… Ну, ладно, может быть, дело ещё было и в откровенной детскости Эванса. Плавные черты лица, растрёпанные волосы, совсем как у ребёнка, только-только прибежавшего с улицы, шрам на лбу, как будто из детства (что, в песочнице игрушечной лопаткой получил?), полные розовые губы — всё это придавало ему вид эдакого ангелочка, беззащитного и робкого. Да ещё и взгляд такой, как у провинившегося мальчика, стоявшего перед грозным отцом (которым, по-видимому, был сам Лер)! И… может, болезненный вид тоже играл свою роль? Геллерт, конечно, не отличался особой ранимостью и умением сочувствовать, но и совсем уж бессердечным не был.
— Чего ты хотел? — злость поутихла, но тона голоса Гриндевальд не изменил. Не хватало ещё, чтобы Эванс решил, что он сдался и просто так отдаст ему Ала. Это была не глупая игра за лопатку в той же, к примеру, песочнице. Это была игра за любовь, счастье и жизнь. И мимолётная заинтересованность ничего не изменит.
Эванс неуверенно обернулся.
— Эм-м, ничего… то есть я просто не думал, что здесь кто-то есть… я имел в виду… просто обычно… — что-то залепетал он.
Геллерт поморщился. Эта бессвязная речь причиняла ему практически физический дискомфорт, словно это были не обыкновенные безобидные и даже не слишком-то понятные слова, а огромные железки, падавшие ему на голову с каким-то извращённым усердием.
Прикрыв глаза, Лер сморщил нос и бросил:
— Говори внятно и правдиво.
— Захотелось сладкого чаю, — опустив плечи и голову, практически прошептал Эванс.
Гриндевальд не смог удержаться от того, чтобы удивлённо вскинуть брови. Что-что? «Чаю»? О Мордред! Внезапно ему так сильно захотелось уткнуться лбом в ладонь, что желание это стало практически болезненным. Дёрнув себя за прядь волос, отвлекаясь таким образом от странной мысли, Геллерт проворчал:
— Садись.
Батильда время от времени повторяла, что у каждого человека было своё собственное наказание за грехи, особенное, ни на чьё другое не похожее. Может, задался вопросом Лер, вот это и было его наказание? Терпеть этого… хм, Эванса? Когда же в таком случае он успел столько нагрешить?!
— Я и сам могу… — начал было Эванс, но Лер, хмыкнув, оборвал его:
— Да, точно. Я вчера чуть не наступил на результаты твоей самостоятельности.
— Извини…
— Прекрати извиняться! — злобно одёрнул Геллерт, бросив недовольный взгляд через плечо. — Это раздражает!
— Э-э… да, изви… кхм, — Эванс замялся, и Лер довольно хмыкнул. Если уж волей случая… или Дамблдора им всем довелось жить под одной крышей, придётся Эвансу соблюдать определенные правила. А там, глядишь, он, может, и уедет.
Сосредоточившись на этой маловероятной, но такой радующей мысли, Геллерт погрузился в повисшую тишину, полностью отдавшись спокойствию и мерному искусству приготовления чая.
Взмах палочки — и вода в небольшом фарфоровом чайничке закипела, забулькав. Чаинки, маленькие, причудливые, каждая из которых имела собственные форму и размер, коснувшись поверхности кипятка, тут же продолжили своё погружение в глубину неизведанных вод, кружась в причудливом танце. Несколько минут ожидания, пока чай заваривался и настаивался, пролетели в мгновение ока, и вот тёмная горячая жидкость тонкой струйкой потекла в высокую чашку, слабо поблёскивая в луче света, пробивавшегося из окна. Чай будет крепким и терпким — таким, каким и должен быть настоящий чай. Только вот… Геллерт дотянулся до сахарницы, и опустил в чашку несколько кубиков сахара. Только вот добавлять в чай сахар было просто варварством: он перебивал всю гамму вкусов и ароматов, и с ним чай уже и чаем вовсе не был.
— Это немецкий?
Звук голоса был до того неожиданным, что Геллерт опять чуть было не дёрнулся. Глубоко вздохнув, он мысленно начал считать до десяти, убеждая себя в том, что сам был виноват: не следовало забываться и забывать, что находится не в одиночестве.
Обернувшись, Лер аккуратно поставил чашку перед Эвансом и лишь затем ответил, бросив взгляд на заинтересовавшую того вещь — газету:
— Да.
Гриндевальд отодвинул стул и уселся напротив, скрестив руки на груди. Какой там был план? Смутить? Вывести из равновесия? Унизить? В любом случае, каким бы ни был этот самый план, которого у него, похоже, ещё и не было вовсе, нужных слов Лер подобрать не мог. С одной стороны, если он что-то такое скажет, Ал счастлив точно не будет, а с другой… он просто не знал, что говорить.
— Спасибо, — Эванс неуверенно улыбнулся, но Геллерт даже бровью не повёл. Наилучшим выходом в таком случае будет казаться невозмутимым и спокойным, а позже он уж решит и определит линию поведения.
Гриндевальд молчал, наблюдая, как Эванс пододвигает к себе за ручку чашку, приподнимает её, подносит ко рту, делает глоток и болезненно кривится. Не в силах сдержаться, да и не желая этого вовсе, Лер усмехнулся. Совсем мальчишка, слишком ребёнок. Кто же пьёт так настоящий чай — горячий, обжигающий, практически кипяток!
Поставив чашку обратно на стол, Эванс прикусил губу, но уже буквально через какие-то несколько минут снова сделал глоток — маленький, осторожный. Внезапно осознав, что хочет одобрительно улыбнуться, Геллерт прищурился, подавляя это абсолютно необоснованное и глупое желание. Упорство, всего лишь! Таких мальчишек на свете миллионы, и в этот ничего особенного не было, и Ал скоро это поймёт.
— Ты знаешь немецкий?
Это что, была ещё одна попытка завязать разговор? Откровенно жалкая, честно говоря. Лучше бы он просто помолчал.
— В том числе, — непроизвольно откликнулся Лер. Осознав, что голос его звучит вполне себе… нет, не дружелюбно, но спокойно и ровно, он скривился. Ну, ладно, в следующий раз будет внимательнее и осмотрительнее.
— А ещё какие? — воодушевлённый ответом, Эванс, казалось, будто ожил: глаза засверкали, пальцы нервно забарабанили по стенкам чашки, а сам он чуть-чуть подался вперёд, словно то, о чём они говорили, было самым секретным секретом на свете.
— Очевидно, английский, — Гриндевальд откинулся на спинку стула, сдув упавшую на глаза прядь полос. — Польский, итальянский, шведский, румынский, в меньших количествах — французский. Адский язык. Ещё русалочий, — при упоминании последнего лицо Эванса приняло какое-то странное отстранённое выражение. Мимолётно улыбнувшись, Геллерт прикрыл глаза и сцепил руки в замок на затылке, всем своим видом выказывая превосходство. И просто для удовольствия, чтобы ещё больше засмущать мальчишку, невинно поинтересовался: — А ты?
Ну а что такого? Должен же он был хоть что-то уметь, кроме битья чашек.
— Эм-м, — удовлетворение от растерянности Эванса затопило Лера. — Английский. В детстве ещё изучал французский, но сейчас уже ничего не помню.
Гриндевальд хмыкнул. Он, конечно, и не сомневался в том, что Эванс был абсолютно бесполезен, но должно же было хоть что-то в нём так сильно привлечь Ала. Так что же?
Эванс же, по-видимому, слегка оскорблённый таким пренебрежением, как бы между прочим — но Лер-то слышал пробивавшуюся в его голосе злость — бросил:
— А ещё парселтанг.
Лёгкая улыбка застыла на губах Гриндевальда, а сам он неотрывно смотрел на Эванса, но уже не насмешливо или издевательски. Испытующе, стараясь понять, правду тот сказал или нет. Да нет, конечно, никто сейчас уже не знал парселтанга. Ерунда. Хвастовство обиженного мальчишки. Но вот почему-то Эванс не выглядел гордым или пышущим чувством собственного достоинства. Нет, он выглядел так, будто уже жалел о своём внезапном порыве злости и раздражительности. Так, словно то, что сказал, было сокровеннейшей тайной, о которой он проболтался совершенно незнакомому и отнюдь не питавшему к нему добрых чувств человеку. Лер задался вопросом: так неужели это была правда? Кем же тогда был этот Эванс? Помимо того, конечно, что новым интересом Дамблдора.
— Нет, не обращай внимания, — покачал головой Эванс и, мимолётно улыбнувшись, скрыл половину лица за чашкой.
Лер наблюдал за ним, задумчиво поглаживая подбородок. Это… этот Эванс… этот Гарри Эванс был, следовало признать, интересным. В исследовательском плане, разумеется. И Ал тоже рассматривал его в этом плане и лишь по ошибке принимал это за нечто большее.
— Кхм… — Эванс откашлялся и неловко поднялся из-за стола. — Спасибо за чай, Геллерт. И за разговор тоже.
Геллерт чувствовал его неловкость, его смятение и смущение, и, когда Эванс уже развернулся и собрался было уйти, он его остановил.
— Ты куда собрался?
Мальчишка бросил на него удивлённый взгляд.
— На работу, — словно это само собой разумелось, ответил он.
— Ты разве не смертельно болен? — подозрительно поинтересовался Лер, плавно поднимаясь со стула.
Эванс коротко рассмеялся, но осёкся, заметив, что Гриндевальд медленно, как кот, охотившийся за мышью, направился к нему.
— Нет, — тихо отозвался он. — Всего лишь лёгкое недомогание, которое уже прошло. Ал всегда преувеличивает.
— Он беспокоится, — злобно сверкнул глазами Лер. Дамблдор заботился о мальчишке, переживал за него, а тот не принимал этого и даже не осознавал, что таким образом ранил! Да за заботу Ала можно было продать душу… даже несмотря на то, что она была слегка удушающей.
— Я знаю, но… — Эванс растерянно развёл руки в стороны.
— Мне-то всё равно, — между делом продолжил Гриндевальд, покачав головой, — но Ал, если ты внезапно умрёшь, расстроится.
Геллерт наблюдал за сменой эмоций на лице Эванса и откровенно наслаждался. Нет, не растерянностью и не неловкостью вкупе с виной. Наслаждался гаммой чувств и палитрой мимики, которые мальчишка не скрывал, не боялся показывать или же даже не думал о том, что Гриндевальд мог использовать это против него. Нечасто встретишь человека, который так откровенно позволяет себе жить эмоциями. Даже Альбус, самый открытый и жизнерадостный человек из всех, кого Лер когда-либо знал, мог скрываться, пусть не от него, Геллерта, но от других — запросто. Но это многообразие оттенков эмоций Эванса… захватывало дух и было невероятно красивым. Ну и его растерянность, не следовало отрицать, радовала Геллерта в не меньшей степени.
Слегка помотав головой, отгоняя наваждение, Геллерт достал палочку и, нежно проведя по рукояти пальцами, лёгким взмахом беззвучно призвал к себе ящик с зельями. Ну, откровенно говоря, ящиком это было сложно назвать — средних размеров деревянная шкатулка медленно проплыла по воздуху, влетая в кухню. Поставив шкатулку на стол и откинув резную лакированную крышку, Лер торопливым взглядом пробежался по флаконам. Может, дать ему яду? Хорошая мысль, легко и просто, только два «но» были ему в этом преградой: во-первых, он слишком сильно любил Ала, а во-вторых, отчего-то в домашней аптечке яда не нашлось.
— Держи, — выхватив флакончик жаропонижающего, Геллерт протянул его Эвансу. — Это на случай моего оправдания перед Алом, что я сделал всё, что мог.
Эванс неуверенно посмотрел на него — опасливо, недоверчиво, но зелье взял, задев руку Гриндевальда холодными, практически ледяными пальцами. Лер нахмурился. Шутки шутками, конечно, но мальчишка действительно был болен. Дьявол!
— Спасибо, Геллерт, — Эванс коротко улыбнулся, пряча флакон в карман. Ну просто высшая степень глупости и недальновидности! А если склянка случайно разобьётся? Даже маленькие дети более осмотрительны и осторожны! Мордред!.. — Я пойду, — Эванс уставился на него, словно чего-то ожидал. Лер безразлично дёрнул плечом: иди, лети, ползи — мне всё равно.
Кивнув чему-то одному ему известному, мальчишка развернулся и пошёл, больше не оборачиваясь и лишь у самого прохода кинув на Гриндевальда один-единственный взгляд и торопливо махнув рукой.
Подождав, пока щёлкнет замок и откроется и снова захлопнется входная дверь, Геллерт беззлобно закатил глаза. Странным он был, это Эванс… Очень странным и отчего-то… интересным. И симпатичным. Теперь стало отчасти понятно, почему Ал… Оборвав мысль, глупую, непонятно каким образом закравшуюся в голову, пока она окончательно не сформировалась, Лер встряхнул головой. Неторопливо пройдя обратно к столу, он подтянул к себе уже давным-давно остывший кофе. От почти полной чашки осталась, дай Мерлин, половина. А всё из-за него, этого Гарри Эванса… И как, интересно, Ала угораздило?..
* * *
Солнце ярко светило, а его лучи, упрямо и настойчиво пробиваясь сквозь стекло и шторы, золотили спальню, превращая её в некое подобие самого распространённого представления о рае. Геллерт, коварно ухмыльнувшись, схватился за край одеяла и потащил его на себя. — Ну э-эй, — недовольно засопел Ал. — Прекрати, Лер. Ещё рано. — Час дня, — Гриндевальд рассмеялся и сильнее потянул одеяло на себя, удовлетворённо заметив, что то плохо поддавалось. Значит, Альбус тоже держал его. А если держал — значит, уже проснулся, иначе просто не смог бы сопротивляться. Внезапно, словно сдавшись, Дамблдор отцепился от одеяла и нагло уставился из-под опущенных ресниц на пошатнувшегося от неожиданности и чрезмерного усердия Геллерта. Гриндевальд устоял, но расплывшаяся на его лице односторонняя улыбка не предвещала ничего хорошего… или обещала слишком много всего прекрасного. — Ах та-ак, — жеманно протянул Лер, медленно обходя вокруг кровати с бесстыдно раскинувшимся на ней Алом: растрёпанным, подслеповато щурившимся, хитрым и невероятно соблазнительным. — Хотели, значит, подставить меня, мистер Дамблдор? — Ни в коем случае, мистер Гриндевальд! — Ал притворно-испуганно округлил глаза, делая честный-честный взгляд. — Вот как, — нависнув над Альбусом и упёршись руками в матрас по обе стороны от его головы, Лер наклонился совсем близко и игриво прошептал: — Отчего-то я вам не верю, мистер Дамблдор. — Но… но почему же? — растерянно проворковал Ал. — Чем я вызвал вашу немилость, сударь? — О-о-о, — со смешком протянул Геллерт. — Если я начну перечислять, состарюсь быстрее, чем закончу. Лучше будет, — он провёл ладонью по шее Альбуса, спускаясь ниже — к груди, впалому животу… — если я просто накажу вас… мистер Дамблдор… — Если вы считаете, что так действительно будет лучше… Положив ладонь на затылок Гриндевальда и притянув его к себе, Ал легонько прикоснулся губами к его губам, дразня, играя, проверяя, на сколь долгое время хватит его терпения. В большинстве случаев Лер умел ждать, но не в этих, не в таких. Вот и сейчас игра закончилась слишком быстро, всего лишь через какую-то пару мгновений. Как только Ал слегка прикусил его губу, Геллерт, довольно застонав, усилил давление на губы Дамблдора, практически впиваясь в них, наслаждаясь их мягкостью, запахом кожи и волос Альбуса, его нежностью, покорностью, согласием… От одного лишь этого Лер готов был кончить. Боги, как же он скучал по Алу!.. Торопливо проведя рукой по впадинке пупка, Геллерт дотянулся до резинки пижамных штанов Ала и аккуратно поддел её кончиками пальцев, продолжая целовать его в губы, в подбородок, в шею. Одежда уже откровенно мешала, но лишних рук не было, и, чтобы избавиться от неё, придётся подождать. Да это и не было самым главным. Главное — вот, лежало под ним, крепко обнимая за шею и не давая возможности свободно вздохнуть, пленяя, маня, притягивая своей красотой, соблазнительностью, принадлежностью ему, лишь ему… — Подожди, — срывающимся голосом прошептал Ал. — Подожди, Лер. Гриндевальд не слушал. Что такого важного мог сказать Дамблдор в таком состоянии? Максимум — что хотел побыть сверху, но с этим они разберутся по ходу дела. — Геллерт, — практически невесомо поцеловав Лера в уголок губ, Альбус положил ладони ему на грудь и мягко, но уверенно отстранил от себя. — Пожалуйста. Глубоко вдохнув и выдохнув, Лер внимательно, участливо и даже несколько деловито посмотрел на Дамблдора. — Я вот не знаю, — задумчиво проговорил он, делая вид, что это были всего лишь случайные мысли вслух, — садист он или мазохист? Договорив, Гриндевальд бросил недвусмысленный взгляд на отчётливо выпиравшую выпуклость на штанах Ала. Тот тихо засмеялся, но попытку собравшегося было продолжить прерванное занятие Лера пресёк. — Извините, конечно, мистер Гриндевальд, но что, если нас кто-нибудь услышит? Например, Гарри. Геллерт поджал губы. Снова этот Эванс! Везде он! Даже и сюда уже добрался, в их спальню, в их постель, в их секс! Пусть не физически, в буквальном смысле, но мысленно, сам о том, скорее всего, даже не подозревая. — Ну и что? — вскинув бровь, холодно спросил он. — Ну Лер, — жалобно протянул Дамблдор. — Ну пожалуйста! Это как-то… как-то… я даже не знаю! Что он подумает? — Подумает, что у тебя уже есть мужчина, что у вас всё замечательно, а он здесь — третий лишний, — вежливо улыбаясь, предположил Гриндевальд. — Лер! — Альбус возмущённо стукнул его в плечо. — Во-первых, это был риторический вопрос, во-вторых, прекрати так говорить! Я уже ясно выразился по этому поводу, и решения своего… — Я знаю, знаю, хорошо? — примирительно заговорил Геллерт, останавливая Ала. Если они сейчас начнут спорить, всё это быстро перерастёт в ссору, а может, и в скандал, и ему, оскорблённому и преданному, придётся вернуться домой, к Батильде, пышущей дымом, как этот странный поезд, который так нравился Алу, «Хогвартс-экспресс». А путь до дома был так далёк, так далёк!.. Несколько десятков футов, не меньше. А Ал, обиженный и гордый, не будет с ним разговаривать в лучшем случае пару дней, в худшем же… ну, самый большой рекорд был три с половиной месяца, но тогда это было, в общем-то, заслуженно. И в течение этого неопределённого промежутка времени никаких бесед и смеха, совместных планов и гениальных мыслей, поцелуев, объятий, запаха и мягкости кожи… Ничего, кроме жгучего одиночества, беспокойных мыслей и тоски. Так много раз это уже было проверено на опыте… Так много, что ему, пожалуй, больше не хотелось, и сейчас, в данный конкретный момент, Геллерт готов был отступиться. — Ничего он не услышит. Ушёл твой Эванс. — Что? — Альбус приподнялся и нахмурился. Такое простое, казалось бы, движение, но почему тогда, задался вопросом Гриндевальд, он смотрел на Дамблдора, как сам Ал обычно смотрел на сладости? А, ну, может, потому, что сокращавшиеся под мягкой светлой кожей мышцы полностью и безраздельно приковали всё его внимание к груди Ала? Просто невероятно, чёрт подери! — Куда? Когда? Ты его отпустил?! Вопросы окатили Геллерта ушатом холодной воды. Вот почему Ал его спрашивал? При чём вообще он здесь был? Он в няньки Эвансу не нанимался. — Это что, допрос, мистер Дамблдор? — ухмыльнувшись, Лер постарался разрядить обстановку, но, отметив не на шутку встревоженное выражение лица Альбуса, слез-таки с него и сел, скрестив руки на груди и стиснув зубы. — Послушай, Ал. Твоя реакция меня начинает… немножко беспокоить. Ушёл и ушёл, какая разница? — Куда, Лер?! — Сказал, что на работу. Без понятия, если честно, — Гриндевальд дёрнул плечом. — Нет, ты никуда не пойдёшь! — заметив, что Ал уже собрался соскочить с кровати и унестись спасать мальчишку от любой угрозы, будь она настоящей или же вымышленной, Геллерт осторожно, но уверенно удержал его за плечи. — Ничего с ним не случится, если ты на несколько часов выпустишь его из-под своего бдительного ока. Ты знаешь, отчасти я его даже понимаю… Но, в отличие от этого Эванса, я совсем не против твоего внимания… — Лер! Пусти! Я должен! Он болен и… — Я дал ему зелье, — прервал Геллерт в попытке успокоить его волнение. Заметив, что Ал не был убеждён и всё ещё колебался, он раздражённо бросил: — Как зельями пользоваться, он знает, смею надеяться? Альбус неуверенно кивнул, и Геллерт, чтобы закрепить свой успех, наигранно всплеснул руками. — И вообще не понимаю, в чём дело? Эванс этот вполне себе взрослый мальчик. Сколько ему? Пятнадцать? Шестнадцать? — Скоро девятнадцать. Он твой ровесник, вообще-то, — Ал плотно сжал губы, стараясь не рассмеяться, глядя на замешательство Лера. Гриндевальд же мог лишь думать: «Что? Что?! Этому… ему… девятнадцать?» — Серьёзно? — так и не додумавшись ни до какого более-менее правдоподобного объяснения, он пришёл к выводу, что Дамблдор шутил. Ну не мог девятнадцатилетний парень выглядеть так… так… невинно и по-детски! — Ага, — смех, похоже, стал ещё сильнее распирать Альбуса изнутри, поэтому, чтобы не поддаться ему, он прикусил губу. — Шутишь! — Геллерт нахмурился. — Почему он такой… кхм… мелкий? Тонкий? Хрупкий? Нет, ну правда! Прекрати смеяться! — Не знаю, милый, — Ал задумчиво потёр лоб. Веселье, кажется, отпустило его — смеха, даже тщательно подавляемого, больше не было. — Я никогда не спрашивал, он никогда не говорил… — И стой. То есть, если вы были на одном факультете, — Гриндевальд прищурился. Его одновременно обуревали одни из самых сильнейших чувств, которые только могут овладеть человеком: ревность и любопытство, — и на одном курсе, вы спали в одной спальне? И хочешь сказать, что ты так и не затащил его в постель? — Э-эм, — наблюдая за тем, как Ал смущённо завёл руки за голову, полностью открываясь перед ним, демонстрируя, что доверяет ему всего себя — и тело, и душу — Лер успокоился. Злость поулеглась, хотя всё затягивающаяся пауза, наоборот, должна была только усугубить положение. — Это было трудно сделать. Очень трудно. — Не понимаю тебя, — Гриндевальд покачал головой. — Он что, гаубица? — заметив непонимающий взгляд Дамблдора, он усмехнулся и внезапно навалился на него сверху, снова подминая под себя. — Взял бы и повалил его. Например, вот так. Альбус засмеялся, и, по мнению Лера, это был самый чудесный звук на свете. Ну, может быть, не самый, но твёрдое второе место ему было обеспечено. На первом были стоны, эти протяжные, прекрасные, возбуждающие, призывающие… кхм, в общем, просто стоны. Не в силах больше терпеть, отсрочивать, ждать, он глубоко поцеловал Ала, который тут же тихо застонал — вот оно! Какой же всё-таки красивый звук! — и потянулся было, чтобы обнять Геллерта за плечи, но тот, усмехнувшись, одной рукой перехватил его руки за запястья, удерживая их над головой. Второй рукой обхватив Дамблдора за талию, Лер полностью растворился в ощущениях. Было так болезненно приятно, тепло, невесомо… Так близко, слишком близко… Громкий грубый стук в дверь заставил его на секунду замереть. Геллерту казалось, что у него скоро начнётся нервный тик из-за невозможности побыть наедине с Алом. Ну что опять? Наводнение? Пожар? Конец света? Если ничего из этого, то пусть проваливают, они сейчас вообще-то были немножко заняты. — Я, вообще-то, всё слышу! — последовал за стуком громкий возмущённый вопль. — Не могли бы вы заниматься этим где-нибудь в другом месте? Я здесь живу, между прочим! Ну, конечно. Если Эванс в этом доме был явлением странным, неприятным, но в данное время отсутствующим, то Аберфорт был вполне себе обычным, но от этого не делался менее неприятным. Мальчишка был заносчивым, надоедливым и раздражающим даже больше, чем Эванс, но Ал в нём души не чаял, и Гриндевальду тоже приходилось быть с Эбби предельно вежливым и терпеливым. Потому что он слишком сильно любил Альбуса. Геллерт умоляюще заглянул в глаза Дамблдора, безмолвно упрашивая не останавливаться, но Ал, мягко улыбнувшись, мотнул головой. Недовольно закатив глаза, Лер, буркнув, что сегодня сама вселенная мешала ему трахнуть Ала, отпустил руки Альбуса и улёгся, уткнувшись носом в его шею. Тот рассмеялся, то ли соглашаясь с его словами, то ли насмехаясь над ними, мол, не говори ерунды, Лер, и прижался губами к его виску. Ироничная мысль мелькнула в голове Геллерта: это был что, утешающий приз?..* * *
— Ой, смотри, смотри! — восторгу Ала не было предела. Геллерт, прикрыв глаза, довольно улыбнулся. Как же мало, в сущности, необходимо, чтобы быть счастливым — просто чтобы любимый человек был радостен и весел, чтобы глаза его сияли, а такие родные губы растягивались в счастливой улыбке. Альбус выглядел, как ребёнок, восторженно рассматривая проявленные фотографии. С ними пришлось изрядно повозиться. Вообще, процесс этот был ужасно долгим и кропотливым, да и, откровенно говоря, маггловским, потому и без того не отличавшийся снисходительным отношением к магглам Лер не смог обойтись без капельки магии. Ну, хорошо, не капельки, но, в самом деле, он же не маггл какой-нибудь! Кажется, они сделали что-то не так, потому что большинство фотографий были бесповоротно испорчены, и не было никакой возможности хоть как-то это исправить. Ал, наблюдая за тем, как Геллерт выкидывает испорченные фотографии, сделал такое несчастное-несчастное лицо, что к горлу Лера непроизвольно подступил ком. Ну чёрт, а что нужно было делать? Они же были абсолютно бесполезны! Тяжко вздохнув, Геллерт взял Ала за руку, переплетя свои пальцы с его, и повёл в спальню. Любимый хотел фотографии? Любимый их получит! С трудом откопав среди кучи разного барахла, оставшегося валяться на дне школьного чемодана Альбуса, новую плёнку, Гриндевальд задумчиво уставился на фотоаппарат. Ладно. Старую-то плёнку они, допустим, кое-как вытащили… а как вставить новую? — Нет! Нет, Лер! Не так! Сломаешь! Не сюда, Лер! — время от времени повторял Дамблдор, на что Геллерт оскорблённо отвечал: — Ты что, не веришь в меня? Альбус замолкал, примиряющее чмокая его в щёку, но спустя минуту всё начиналось заново. Наконец, плёнка была вставлена, и даже, кажется, ничего не сломалось, поэтому Лер, полный гордости и некоторого пренебрежения (что-то вроде «Я справился с тобой, ты, жалкая маггловская техника!»), довольно притянул к себе Ала и глубоко поцеловал, заранее щёлкнув кнопку спуска. Запечатлеть такой момент никогда не будет лишним — как напоминание… в старости, какие они были молодые и красивые. Вот будут лет через сто лежать в обнимку где-нибудь на собственном острове, любоваться и вспоминать. Ал пылко ответил. Это будет просто невероятная фотография, Геллерт знал это. Если, конечно, они снова всё не испортят. И вот теперь, пару часов спустя, снова пройдя через все девять кругов ада (ну, то есть проявление новых фотографий, испорченных среди которых оказалось куда как меньше, чем в первый раз), Ал сидел на диване в гостиной, скрестив ноги и перебирая все получившиеся снимки. Лер, сидевший на полу, прислонясь затылком к его колену, лениво обернулся посмотреть, что там такого могло привести Дамблдора в восторг. Завидев фотографию, он усмехнулся. Так и знал ведь, что она получится превосходной: Ал на ней был прекрасен, ресницы его чуть подрагивали, проворный язык то и дело показывался и снова скрывался где-то во рту Гриндевальда. Сам он, к слову, отметил Геллерт, тоже был совсем не плох. Решив, что Гриндевальд вдоволь налюбовался, Ал отложил фотографию и всмотрелся в следующую. Рассеянно наблюдавший за восторгом, явственно отражавшемся на лице Альбуса, Лер краем глаза заметил, что улыбка Дамблдора стала чуть меньше, теплее, нежнее. Удивлённый и слегка задетый тем, что Альбус не спешил показывать фотографию ему, Геллерт вытянул шею, стараясь подсмотреть, увидеть хотя бы кусочек, хотя бы краем глаза, но все его попытки оказались тщетными. Ал наблюдал за его будто бы незаметными ухищрениями с хитрецой во взгляде, как у лиса — даже цвет волос соответствовал. Сжалившись, наконец, он развернул фотографию изображением к Гриндевальду. Сфокусировав взгляд, Лер поморщился, когда осознал, что же на ней изображено. Нет, ну вот почему именно эта фотография вышла такой ни в одном месте не размытой, чёткой, правдоподобной? На фотографии был Эванс. Этот факт как-то даже не особо и удивил Геллерта: ну что… кхм, кто ещё мог вызвать на лице Ала такую глупую влюблённую улыбку? Нет, конечно, он сам мог бы… а нет, не мог бы. Чтобы вызвать милую улыбку, нужно быть либо милым, либо ребёнком, либо зверушкой, а он, к счастью, не был ни тем, ни другим, ни третьим. Улыбки Ала, направленные в его сторону были не влюблёнными — любящими и страстными, и это определённо было в приоритете. По крайней мере, Геллерту хотелось в это верить. Мальчишка… Эванс — ладно уж, какой из него мальчишка — в первые мгновения выглядел спокойным и даже умиротворённым — в намокшей одежде, прилипшей к телу, с мокрыми же волосами, которые всё так же торчали в разные стороны, но потом возмущение охватило его, как пламя охватывает сухую деревяшку: глаза расширились, брови грозно сошлись на переносице, да и весь его вид в целом не обещал ничего хорошего. Геллерт мысленно сделал заметку: значит, Эванс мог не только извиняться и быть маленьким нежным тихоней. Интересно… К слову, Эванс был… ну, чисто теоретически, конечно, не так уж и плох. Вовсе не хрупкий и не женоподобный, как могло показаться на первый взгляд, — хорошее телосложение: красивые плечи и руки, подтянутые мышцы живота и груди, на которой тёмными точками выделялись маленькие аккуратные соски, сильные ноги, плотно обтягиваемые намокшими брюками. — Ну, посмотри, Лер, — проворковал Ал. — Ну разве он не милый? Геллерт возмущённо фыркнул. Определённо нет. — Ну и ладно, — буркнул Дамблдор. — Не цените вы красоту, мистер Гриндевальд. Оскорблённо скинув ладонь Лера со своего колена, Альбус торопливо, нарочито не обращая на Гриндевальда внимания, собрал фотографии в стопку и, стремительно поднявшись на ноги, прошёл к высокому комоду, стоящему у противоположной от дивана стены. Отыскав в одном из многочисленных ящиков тонкую верёвочку, Альбус так старательно и с таким тщанием перевязывал фотографии, будто это было самым важным и ответственным делом в его жизни. А Геллерт ждал. Ничто не может длиться вечно — когда-нибудь и это бесконечно интересное дело будет сделано, и Алу придётся развернуться, а уж тогда он не сможет делать вид, что обижается, и непременно улыбнётся. Как, в общем-то, всегда случалось. Но вот стопка уже аккуратно перевязанных фотографий заняла отведённое ей место на столешнице, и без того заваленной всякими ненужными, по мнению Гриндевальда, но жизненно необходимыми Дамблдору мелочами, а Ал так и не развернулся. Геллерт, вытянув шею, попытался посмотреть, что ещё такое интересное могло привлечь внимание Альбуса. Заметив маленькую карточку, которую тот вертел в руках, он закатил глаза. Ну да, конечно, что же может быть интереснее карточки от шоколадной лягушки? Геллерт медленно поднялся с пола и, мягко ступая аккурат по ромбам на ковре, подошёл к Алу. Обняв его за талию и положив руки на его живот, Лер зарылся носом в волосы Дамблдора, вдыхая и заново впитывая в себя этот необъяснимо сладковатый запах. Несильно, но всё же надавливая, рука Геллерта спустилась к самому низу живота Ала и проворно забралась под рубашку, поглаживая и легонько царапая тёплую кожу. Почувствовав, как тот завозился в его объятиях, разворачиваясь, Геллерт довольно улыбнулся. Обиженный недотрога исчез, и на его месте снова был Альбус — такой же правильный, но страшно распущенный. Нарочито скромно улыбнувшись, Ал поднял руку и кончиками пальцев игриво провёл по шее Геллерта, медленно спускаясь ниже и ниже. Натолкнувшись на пуговицы, Альбус лёгкими быстрыми движениями, стремительно двигаясь от одной к другой, расстегнул их и, потянув рубашку, стянул её с плеч Лера и бросил к ногам. В глазах у Гриндевальда потемнело. Если сейчас что-то или кто-то помешает им, в этот раз Азкабана уже избежать не получится. Осмотрительно потянув Альбуса в сторону от комода (не хватало ещё, чтобы в порыве страсти случилось что-нибудь неприятное. Ну, там позвоночник сломался или ещё что…), Лер грубо толкнул его спиной к стене и впился в губы жёстким поцелуем. Ал незамедлительно принял правила игры и запустил руку в его волосы, сжимая их и слегка натягивая. Геллерт тихо зарычал и, оторвавшись от губ Дамблдора, мимолётно заглянул в его глаза, полуприкрытые, тёмные от практически занявших всю радужку зрачков и прямо-таки лучившиеся возмущением. Виновато ткнувшись носом в подбородок Ала, как котёнок, он легко, практически неощутимо поцеловал впадинку на шее. Рука Альбуса разжалась и безвольно соскользнула на спину Лера, от чего по его коже побежали мурашки. Лер проложил настоящий Великий шёлковый путь из поцелуев, прежде чем добрался до уха Альбуса. Когда же его губы коснулись мочки уха, до него донёсся судорожный вздох, полный нетерпения и предвкушения. Не успел Лер опомниться, как Дамблдор, вывернувшись, дотянулся губами до его губ и вовлёк в долгий поцелуй. У Геллерта закружилась голова. Да, он определённо был стойким и жёстким человеком, но Ал просто сводил его с ума. Когда туман в голове более или менее рассеялся, Лер осознал, что уже вовсе не Дамблдор был впечатан в стену, а он сам. Он дёрнул уголком губ. Нечасто Ал был груб и воинственно настроен — обычно он был нежным и податливым, как весенний цветок, ей-Мерлин! — но, когда это всё-таки происходило, у Геллерта захватывало дыхание, потому что в те моменты можно было ожидать чего угодно. Поймав его руку, Альбус крепко сжал её, переплетя пальцы Лера со своими и упёршись сцепленными ладонями в стену. Гриндевальд впился ногтями в тыльную сторону ладони Ала и с удовольствием отметил, как такое простое прикосновение пробило того на дрожь. Ал снова развернул его, крепко прижав к себе, и, подталкивая, повёл куда-то. Идти спиной вперёд было неудобно, да и чувство самосохранения не позволяло вот так идти без возможности видеть, ориентироваться и распоряжаться ситуацией, но Геллерт уверенно заглушил его. Он доверял Альбусу. Полностью и безраздельно. Даже слишком сильно — сильнее, чем следовало бы. Глядя Дамблдору прямо в глаза, Лер обнимал его за шею, уверенно делая шаг за шагом, пока не почувствовал, как в ноги упирается мягкая обивка дивана. Альбус же, коварно улыбнувшись и непроизвольно облизнув губы, сам не понимая, скорее всего, как ещё более возбуждающе это действовало на Лера, а может, и отлично это осознавая, толкнул его, повалив на диван. Геллерт довольно усмехнулся, наблюдая за тем, как Ал нарочито медленно усаживается сверху на него, ёрзая в попытке принять наиболее удобную позу, но в итоге лишь прижимаясь совсем-совсем близко к Леру — так близко, что тот чувствовал, как бешено колотится его сердце. Геллерт глубоко вдохнул и, чтобы хоть как-то отвлечься от этого странного ощущения предвкушения, когда в горле стоит ком, а сердце необъяснимо щемит, рванул на Але рубашку, от чего пуговицы разлетелись в разные стороны. Потом Дамблдор снова будет укоряюще смотреть на него и следующие несколько дней припоминать это при каждом удобном и неудобном случае, но это будет потом. Сейчас же…* * *
Лидия подошла внезапно — так внезапно, что стоявшего прислонившись к стене Гарри от испуга и неожиданности чуть удар не хватил. Деловито дотронувшись до его лба тыльной стороной холодной ладони, с абсолютно ничего не выражающим лицом она бросила: — Иди домой. Поттер опешил, но, прежде чем он успел хотя бы рот раскрыть, Лидия продолжила: — Если ты заразишь меня, я тебя убью, — дёрнув уголком губ, она добавила: — Приду ночью и придушу подушкой. Гарри мрачно посмотрел на неё, не пытаясь ничего конкретного ни сказать, ни передать этим взглядом, но Лидия интерпретировала это по-своему. — Ах да, пожалуй, ночью не получится, да? У тебя неплохие охранники, верно? Конечно, если один из них сам тебя не убьёт, тебе, считай, повезло… Гарри похолодел. Странно даже, ведь не страх или боязнь затопили его, а смущение, которое обычно выражалось несколько иначе. Так неужели всё было так плохо, и он умирал? Наконец-то? — Правда, Гарри, — в голосе Лидии неожиданно даже для неё самой, казалось, пробилось беспокойство. — Ты выглядишь немногим лучше того, кхм, — она закашлялась, пытаясь скрыть смешок, — джентльмена, помнишь? Который приходил с совсем юной леди. Гарри вяло усмехнулся. Это как, комплиментом было считать или оскорблением? Джентльмен был лет семидесяти, дряхлый и — нехорошо, конечно, так думать — уже стоявший одной ногой в могиле, но невероятно дорогой костюм, цацки, молодая жена, которая была младше его почти в три раза, и выражение «я — бог, а вы — ничто» на лице, делало всю эту картину до ужаса смешной и жалкой. Так, снова задался вопросом Гарри, комплимент или же оскорбление? Возвращаться в дом Дамблдора откровенно не хотелось. Да, Гарри даже не был прочь уйти с работы, прийти домой, упасть на кровать и проваляться в тёплом и уютном домике из одеял и подушек так долго, сколько потребуется, чтобы вновь чувствовать себя полноценным человеком. Но не в дом Ала. Нет, против самого дома он ничего не имел, но там был… ну, во-первых, человек, явно находившийся не в восторге от его пребывания там, ядовито-вежливый, грубо-правильный, холёно-невыносимый, между делом, кстати, Тёмный Лорд, пусть и будущий, но это уже мелочи. Во-вторых же, Гарри всё ещё не знал, как следовало себя вести. Вежливо и отчуждённо? Мило и не вызывая каких бы то ни было возможных подозрений? Терпеливо? Чёрт, может, легче было вообще притворяться идиотом? Ну, он пытался. Вспомнив утренние жалкие попытки найти общий язык с Гриндевальдом и правильный подход к нему же, Гарри зажмурился. Он, скорее всего, выглядел просто ужасно, да даже не скорее всего — так и было. Да ещё и некстати ляпнул про парселтанг… А он-то уже было подумал, что терпение и сдержанность стали ему почти родными. Чёрт. — А может, ты просто не хочешь возвращаться в дом Дамблдора? — промурлыкала Лидия, подозрительно близко приблизившись в Гарри. — Неужели есть что-то такое, что смущает тебя? — Что же это может быть? — Поттер приподнял брови. — Даже не знаю, — прищурилась Лидия. — Так нет? Я не права? — Не права, — спокойно согласился Гарри. Чего ему там смущаться? Ну, разве что вполне себе устоявшихся отношений и Геллерта Гриндевальда. Так, мелочи. — Тогда давай, — она хитро опустила ресницы, пытаясь скрыть ликование, — иди. И не приходи, пока полностью не вылечишься. Гарри покачал головой. Его что, выгоняли? Прекрасно. Даже слишком прекрасно. Стащив фартук через голову, он направился было к кладовой, но Лидия остановила его, придержав за локоть. — Не переживай, — сочувственно обронила она и ухватилась за фартук. — Давай мне, я сама унесу. А то вдруг ты случайно потеряешься и не доберёшься до дома. — Какая ты заботливая, — сквозь стиснутые зубы бросил Гарри. Нет, Лидия, конечно, была хорошей девушкой и всё такое, но она начинала его слегка раздражать. — Как тебе со мной повезло, — спокойно и даже, вроде как, на полном серьёзе отозвалась она. Гарри постарался состроить недовольное лицо, но ничего не вышло. Бросив тщетные попытки казаться серьёзным и внушающим трепет, он махнул рукой на прощание и вышел из кафе, брякнув напоследок колокольчиком. Облезлые кошки, как только он завернул за первый попавшийся угол, маленькими вопящими метеоритами повыскакивали из мусорных баков и унеслись в разных направлениях, причём особо удачливые даже успели захватить кое-какие объедки — рыбий скелет или кость, непредусмотрительно оставленную псами. Не обращая на них никакого внимания, Гарри быстро огляделся. Никого не было, что, в общем-то, его не удивило: минул седьмой час после полудня, когда все более-менее приличные люди уже сидели по домам, а более-менее неприличные ещё и не планировали высовывать на улицу носа. Собрав последние силы, чтобы сконцентрироваться (расщепиться где-нибудь по дороге в Годрикову Впадину, например, в самом центре Лондона или того хуже — в какой-нибудь глуши, вовсе не хотелось), Гарри аппарировал прямо на порог дома Ала. Тихо отворив дверь, он зашёл внутрь и так же тихо её закрыл. Лучше было бы, решил Поттер, осторожно пройти в спальню, никому не попадаясь на глаза. Если Альбус заметит его, у него сразу же возникнут вопросы, он начнёт переживать, беспокоиться, а тогда… ну, в общем, Гарри просто хотел спокойствия, а не постоянного внимания. Оставалось только незамеченным пройти мимо кухни и гостиной, из которых открывался отличный обзор на большую часть прихожей и лестничные пролёты. Ступая чуть ли не на цыпочках, Гарри прошёл чуть вперёд и заглянул на кухню. Никого не было. Это хорошо. Так же тихо он развернулся и, подойдя чуть ближе, заглянул в гостиную в надежде, что и там никого не окажется, а Альбус с Геллертом будут где-нибудь наверху, а ещё лучше — вообще вне дома. Все надежды пошли прахом и… О Мерлин! Лучше бы он остался на работе! Под бдительным и сверлящим взглядом Лидии он чувствовал бы себя намного, намного уютнее, чем стоя здесь и глядя на вальяжно сидевшего на диване Гриндевальда и разместившегося прямо верхом на нём Ала, нежно и чувственно целовавшего его. Гарри хотел зажмуриться, отвернуться, но не мог. Всё его тело то ли окаменело, то ли просто перестало слушаться, и он смотрел, смотрел… Но вот, собрав, наконец, последние остатки силы воли, он собрался уже было уйти, но тут Альбус выпрямился — растрёпанный, раскрасневшийся, с припухшими губами, прямо-таки сияющий. Он глядел на Лера, как на какую-нибудь особенную сладость, редкую и очень-очень вкусную. А потом его взгляд зацепился за него, Гарри…* * *
Альбус отстранился, и Геллерт с трудом перевёл дыхание. Блаженная улыбка расплылась на его лице при виде Ала, такого невыразимо красивого и потрясающе сексуального. Румянец необычайно шёл ему, хотя зачастую рыжий и розовый были не лучшим сочетанием. Дамблдор смотрел на Лера так, словно мысленно прикидывал, что бы такого и как именно с ним сделать, и Геллерт уже начал предвкушать всё то, что обещал взгляд этих прекрасных и абсолютно безумных глаз, как этот самый взгляд скользнул намного выше его головы, и Ал внезапно замер. Гриндевальд легонько коснулся его поясницы, но на прикосновение Альбус никак не отозвался, продолжая смотреть куда-то поверх его головы. — Извините, — внезапно услышал Геллерт голос, раздавшийся где-то у входа в гостиную. — Я не хотел вам мешать. Мне правда очень, очень жаль… Лер устало — даже не раздражённо и не злобно — откинул голову на спинку дивана. Меланхоличная мысль мелькнула у него в голове: а может, Эванс действительно был его наказанием? Нет, ну а что ещё? Какого дьявола один человек смог столько раз подпортить ему жизнь за один день?.. Чёрт бы его побрал. — Эм-м, — услышав смущённое мычание, Геллерт усмехнулся, довольствуясь хотя бы растерянностью Эванса. — Ну… я пойду, не буду мешать. Ещё раз простите… — Гарри! Подожди! — торопливо позвал Ал. Леру захотелось застонать: «Ну зачем, Ал? Ну он же уже уходит…» — Да подожди же! — Эванс, похоже, не стал слушать Дамблдора, потому как тот спешно слез с Геллерта и побежал вслед за мальчишкой. Лер стиснул зубы и зажмурился, мысленно считая до десяти, но, остановившись на двух, оттолкнулся от спинки дивана и, поднявшись на ноги, уныло поплёлся за Алом. — Гарри! — когда он вышел в прихожую, Альбус только-только ухватил Эванса за руку, заставляя того остановиться. Мальчишка развернулся, и Геллерт заметил на его лице ярчайший образец смущения, искреннее раскаяние и что-то ещё, отдалённо напоминавшее… ревность и зависть. Он довольно усмехнулся, даже не пытаясь скрыть своего ликования. Ещё чего! Пусть всё пошло совсем не так, как он хотел, но теперь Эванс отчётливо понял, что, где, как и почему. — Альбус, Геллерт, я правда не хотел, честно… — забормотал тот, не глядя ни одному из них в глаза и пытаясь незаметно высвободить руку. — Я верю, верю, — перебил его Ал. Хоть он и стоял к Леру спиной, но тот прямо-таки видел успокаивающую и слегка нервную улыбку, которая наверняка сейчас расплылась на его лице — уж слишком хорошо он его знал. — Ничего страшного… — Я бы так не сказал… — ядовито ввернул Гриндевальд. Настроение, в принципе, было не такое уж и плохое, но позволить себе упустить возможность ещё сильнее засмущать Эванса он не мог. Ал раздражённо дёрнул плечом, но комментировать не стал. Геллерт довольно прикрыл глаза и скрестил руки на груди. — Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Альбус. — Я… эм-м… имею в виду, почему ты… — Нет, всё в порядке, — всё так же не глядя на них, отмахнулся Эванс. Вырвав-таки руку из хватки Дамблдора, он развернулся и стрелой взлетел вверх по лестнице, бросив напоследок: — Мне очень-очень неловко, и извините, и… Так и не договорив, Эванс скрылся на втором этаже, даже шаги его утихли, будто он бесследно исчез, будто его и не было. Растерянный Альбус развернулся лицом к Леру, но, заметив его усмешку, недоверчиво покачал головой и практически пронёсся мимо, врываясь обратно в гостиную, нарочито сильно толкнув Гриндевальда в плечо. Ухмылка тут же сползла с лица Геллерта. Ну что опять? Что опять он сделал не так?! Размахнувшись, он со всей силы ударил кулаком в стену. Проклятый Эванс!
