Глава 21. Целуй — пока твои губы ещё алые
10 августа 2016 г., 23:54
Kiss while your lips are still red While he's still silent Rest while bosom is still untouched, unveiled Hold another hand while the hand's still without a tool Drown into eyes while they're still blind Love while the night still hides the withering dawn
(Целуй — пока твои губы ещё алые, Пока он ещё молчит. Успокойся — грудь ещё нетронута. Держись за руку, пока она ещё без оружия, Утони в глазах, пока они ещё слепы, Люби, пока ночь ещё скрывает рассвет.)
Nightwish — While Your Lips Are Still Red
Альбус повалился на кровать, полностью погружаясь в темноту и тишину ночи. Матрас противно заскрипел, прогибаясь под тяжестью его тела, но он не обратил на звук никакого внимания. Было жутко душно. А ещё скучно и беспокойно. Хотелось чем-нибудь заняться — так, чтобы погрузиться в дело с головой и не отвлекаться до тех пор, пока настойчивые солнечные лучи не станут пробиваться в окно и щекотать затылок, возвещая о начале нового дня. На примете даже была пара-тройка таких занятий: прочитать несколько книг, просмотреть прессу и корреспонденцию за последнюю неделю, да просто-напросто убраться в комнате! Нет, правда, вон те брюки определённо не должны были валяться на зеркале! А носкам точно не место было под тумбочкой, да и, по правде говоря, чашки тоже как-то подозрительно опасно балансировали на самом краю подоконника. Но отчего-то, то ли приманенная всем тем, что было нужно и хотелось сделать, то ли просто пришедшая сама по себе, Ала сковала какая-то дикая, безнадёжная лень, не позволявшая даже просто-напросто пошевелиться. Тишина. Она баюкала и ласкала слух. Нежная, изящная, но отнюдь не хрупкая, потому что, казалось, ничто не могло разбить её. А Альбусу хотелось шума и смеха, едких интонаций, радостных криков, недоверчивых тихих слов. Да даже обыкновенному треску огня в камине или завываниям ветра он был бы рад, но как будто сама природа сговорилась со случаем и была молчалива и тиха. Лер ушёл, отшутившись, что, мол, не может вечно бегать от Батильды, и пообещав вернуться так скоро, как только сможет. Конечно же, он говорил, что будет безумно скучать, считать секунды до возвращения, поцелуя, объятий, ночи, и всё подобное в том же духе, и Альбус не сомневался, что будет — конечно, куда же он денется. Но почему Лер тогда не выглядывал в окно? Ведь это было так просто — только подойти и отодвинуть тяжёлую чёрную штору, махнуть рукой, улыбнуться… И Ал бы увидел. И он бы даже, скорее всего, верно и преданно ждал этого короткого мгновения, просидел бы всю ночь рядом с окном, склонив голову на сложенные руки, ради одного-единственного момента. Но он не сидел и не ждал, потому что прекрасно понимал, что Лер не подойдёт и не успокоит его волнения. Альбус чувствовал — даже не знал, а именно чувствовал, потому что ничто, абсолютно ничто не указывало на это, — что дело заключалось вовсе не в Батильде. Гриндевальд всегда выказывал ей и всем окружающим свою независимость, и подобная покорность была более чем подозрительной. Альбус готов был поклясться на чём угодно и чем угодно, что Геллерт что-то задумал и теперь планировал, чётко и чутко выверяя каждый свой шаг и действие. И это не нравилось Альбусу. Нет, не то, что Гриндевальд что-то планировал, а то, что делал он это втайне от него. Но всё-таки, как бы ни был Ал озадачен этой скрытностью, волновала его вовсе не она. Лер всё расскажет — просто не сможет не рассказать. Если даже и не пожелает сделать это добровольно, то Альбус найдёт способ — честный или слизеринский, неважно — всё выяснить. Сейчас куда как больше Ала волновал Гарри. Волновал даже не тем, что работал, словно был бессмертным пони, а тем, что таким образом он избегал его. Раз за разом, снова и снова. Альбус закинул руки за голову. При мыслях о Гарри его постоянно охватывала досада, и кроме того голова начинала кружиться, а жар разливался по всему телу. Ал тяжело вздохнул. Лучше было не думать об этом. Лучше не надо. Не сейчас. Но, вопреки своим же мыслям и голосу здравого смысла, даже наперекор им, Альбус бережно отыскал среди воспоминаний тот маленький кусочек солнечного тепла, который ворвался в его жизнь так резко и неожиданно (не без содействия Геллерта, разумеется, но на этом Альбус старался не заострять внимание — он был и раздражён, и безумно благодарен одновременно, поэтому просто отблагодарил Гриндевальда, ни о чём не упоминая и ни о чём не спрашивая). Альбус прикрыл глаза, припоминая тепло прикосновений Гарри, сухость чуть обветренных губ, вкус гранатового сока. Сколько раз он мечтал об этом? Как долго? Конечно, в его воображении всё было далеко не так: там Гарри целовал его добровольно, а не по чьей-то указке, а он сам не был так растерян и зол, да и вообще в воображении всё было несколько… эпичнее, пафоснее, вдохновеннее. Но реальность оказалась куда более привлекательной и да, даже, можно сказать, идеальной. Хотя со стороны он, должно быть, смотрелся жутко комично, недаром же Эбби так взъерепенился. Ну и пусть. Ал сглотнул и облизал губы. Не надо, не надо, не надо думать… Не надо вспоминать… Он резко сел. Снова тишину прорезал скрип пружин и матраса, до чего же противный, но хоть какой-то звук. Хоть какой-то. Стянув с себя рубашку, Альбус снова откинулся на подушки. Снова этот скрип. Может, возникла у него мысль, попрыгать? Разрушить тишину, разогнать хмурые мысли? Но лень была всё-таки велика, да и простыни приятно холодили кожу, а мысли… вовсе и не были такими уж и плохими на самом деле. Гарри, Гарри, Гарри. Удивительно мелодичное имя. Га-арри-и. Гарри. Хотелось повторять и повторять, раз за разом, до тех пор, пока в горле не пересохнет, а язык не начнёт заплетаться. Снова заскрипела кровать, прогнувшись, наверняка, под весом некоего рыжего мохнатого существа. Альбус дёрнул уголком губ. Как-то странно сформулировалась эта мысль, потому что под её описание подозрительно ловко подходил и он сам. Ну, ладно, не суть важно, потому что он всё-таки не ошибся и это действительно был Рэд. Нагло вскарабкавшись Алу на ногу, кот, гордо задрав вверх пушистый рыжий хвост, походил по нему, потоптался и, вальяжно улёгшись на его животе, громко, протяжно замурлыкал. Альбус улыбнулся. Каким же Рэд был милым! Так и хотелось прижать его к груди, потискать вдоволь, но кот был просто до ужаса самодовольным и независимым и трогать себя позволял только тогда, когда сам того желал: мол, ладно, раб, можешь меня погладить. Поэтому Альбусу оставалось лишь как можно более осторожно и стараясь не вызывать никаких подозрений протянуть руку и легонько погладить Рэда за мягким большим ухом. Тот замурлыкал ещё громче, ещё пронзительнее. Альбус же меланхолично вслушивался, и с каждым мгновением всё отчётливее ему слышалось в этом мурлыканье равномерное неспешное «Гарри, Гарри, Гарри, Гарри». Наверное, он просто сходил с ума. Или просто Рэд над ним издевался? Коты, они такие — хитрые и коварные. Альбус перевёл взгляд на потолок, лениво поглаживая Рэда. Гарри, Гарри, Гарри. Скоро он будет повторять это как мантру. В молитве, что долгожданный разговор состоится-таки? Или надеясь, что Гарри просто хотя бы вернётся домой? Рэд с возмущённым воплем спрыгнул с него, напоследок зашипев и царапнув Ала за плечо, когда тот резко сел, спустив ноги с кровати и напряжённо вслушавшись в давящую на мозг тишину. Ему послышалось или нет? Нет, нет, всё-таки он не сошёл с ума. Ещё не до конца. Внизу, в прихожей, действительно щёлкнул дверной замок. Альбус вскочил на ноги. Неужели сработало? Неужели его просьбы были услышаны теми, кто находился там, наверху? Нет, он, конечно, не верил в существование каких-то там мифических богов, но если эта ночь станет какой-нибудь особенной среди череды других ночей, если он сможет что-то сделать, что-то изменить… Разумеется, в этом будет лишь его собственная заслуга или, в крайнем случае, обыкновенное удачное стечение обстоятельств, но Альбус готов был даже принести какое-нибудь жертвоприношение. Ну, к примеру, съесть пару десятков плиток шоколада или, наоборот, соблюдать строжайшее воздержание, выживая за счёт одного лишь печенья. Тихо прошагав к двери, Альбус прислонился плечом к косяку, терпеливо и молча ожидая. Уж чего-чего, а ждать он умел. Научился — времени было предостаточно. Да и спешить было особо некуда — впереди ждала целая ночь, а Гарри просто не сможет снова пройти мимо него. Сегодня определённо не сможет. Сегодня сама судьба должна быть на его, Ала, стороне.* * *
Гарри правда старался быть тихим, как мышь, чтобы, не дай Мерлин, не разбудить Гриндевальда или Аберфорта. Или хуже того — Ала. Вот чего-чего, а разговоров по душам он сейчас не жаждал. В смысле, он их вообще не то чтобы очень хотел, но вот прямо сейчас — готов был сбежать от них куда угодно, даже туда, куда, говорили, невозможно было. К слову, он вообще хотел остаться на ночь в кафе, но Лидия быстро раскрыла его планы и буквально вытолкала на улицу, сказав, чтобы до утра он не возвращался. И пригрозив, что нажалуется Дамблдору. М-да. И когда, интересно, они успели скооперироваться?.. «Тихо, как мышка», — повторял про себя Гарри, медленно пробираясь к лестнице. Но то ли сама судьба была сегодня не на его стороне, то ли всё дело было во вновь начавшей шалить старушке удаче, конечно же, он не смог пройти мимо перил, не почтив их своим геройским прикосновением. Чёрт побери всё и всех! Бедро словно опалило огнём, а боль медленно начала растекаться по всей ноге. Гарри стиснул зубы, изо всех сил удерживая рвущиеся наружу ругательства. Нет, в принципе, ничего другого можно было не ожидать — да даже и не нужно было ожидать, но чёрт! Прислонившись спиной к стене, Гарри глубоко вдохнул, потирая место ушиба и размышляя о том, что хуже этот чёртов день закончиться просто не мог. Немного успокоившись, он предпринял попытку продолжить путь к своей комнате, где бы он смог повалиться на кровать и забыться сном до самого утра. Желательно послезавтрашнего дня. Кое-как поднявшись по лестнице, медленно и глубоко дыша, Гарри, осторожно ступая, направился в сторону своей спальни. Опасаться было уже нечего — здесь, в узком коридоре, врезаться можно было разве что в стену, да и то только на раз. Было больно и грустно, но, что хуже всего, обидно. Обидно от того, что синяк был обеспечен вот таким вот позорным столкновением с перилами, а не схваткой с Тёмными Лордами или василисками. В смысле, не то чтобы он желал сейчас встретиться с Волдемортом и милым домашним питомцем старины Салазара, но и встречу с перилами тоже предпочёл бы чему-нибудь другому. И именно в тот момент, когда мысли о несправедливости и коварстве мира крутились у него в голове взбудораженным и возмущённым вихрем, Поттер услышал тихий уверенный голос: — Гарри? Гарри чуть не подпрыгнул от неожиданности. Нет, он не испугался, просто это действительно было несколько неожиданно. Не более. Подняв взгляд на прислонившегося к косяку Альбуса, он сдул чёлку с глаз (что было, впрочем, бесполезно, потому что волосы сразу же вновь упали на глаза) и, выпрямившись, завёл руки за спину. Не хватало ещё, чтобы Ал заметил, как он кривится, и узнал, что он чуть было не снёс половину лестницы. — Привет, Ал, — вяло улыбнувшись, он махнул рукой, стараясь дать Дамблдору понять, что жутко устал и хотел поскорее забыться сном. — Привет, — Дамблдор усмехнулся — почему-то Гарри показалось, что усмешка эта не была саркастичной и уж тем более весёлой, — и, оттолкнувшись плечом от косяка, подступил к нему. Непонятно с чего вдруг, но к горлу подступил ком. Нервно сглотнув, что в ночной тишине, окутавшей дом, показалось просто оглушающим, Гарри изо всех сил старался не смотреть на голую грудь Ала, мерно вздымавшуюся в такт его дыханию, на плавные линии плеч и шеи, на подбородок и чуть приоткрытые кривившиеся в грустной усмешке губы. — Мы можем поговорить, Гарри? Сделав над собой усилие, Гарри отвёл-таки взгляд и уставился себе под ноги. Неужели он правда думал, что ничего хуже с ним уже не могло сегодня случиться? Надо же быть таким наивным! — Ал, — голос прозвучал тихо и глухо и, откашлявшись, он повторил: — Ал, извини, но уже, наверное, не самое подходящее время, и я… — Я не займу много времени, — Альбус перебил его, не дав договорить. Ладно, подумал Гарри, так даже лучше, а то «и я хочу спать» прозвучало бы как-то по-детски. Снова. — К тому же ты обещал, — обидчиво и оскорблено обронил Дамблдор и протянул к его лицу руку. Гарри напряжённо следил за тем, как пальцы Ала медленно приближаются к его подбородку, чувствовал их осторожное и чуткое прикосновение, нежно, но требовательно заставлявшее поднять голову и посмотреть Альбусу в глаза. И Гарри послушался, подчинился. И его затопили вина и нежность, и жар, и что-то ещё — болезненное, но приятное. И он начал захлёбываться, тонуть под грузом всего этого тёплого и уютного, доброго и такого… желанного. И он вовсе не был против. — Гарри? Гарри моргнул, вырываясь из омута неожиданно навалившихся на него иллюзий, и помотал головой. — Ладно. Хорошо, — кивнул он скорее для себя, чтобы ощутить, что тело и мысли всё ещё подчинялись ему. Хорошо. Ладно. Не всю же оставшуюся жизнь избегать этого дурацкого разговора. Тем более если действительно обещал. Тем более. И лучше сразу прояснить всю сложившуюся ситуацию, объяснить, что то была всего-навсего глупая игра и своеобразный идиотский юмор Гриндевальда. И вообще!.. — Хорошо. Улыбка промелькнула на лице Альбуса, но тут же сменилась спокойствием и невозмутимостью. Как, удивился Гарри, как он мог быть таким безмятежным, когда мир не давал для этого не единого повода? Почему он был таким? Загадка, на которую он никогда не найдёт ответа. На которую никто, скорее всего, не найдёт ответа. Никто, возможно, кроме одного-единственного человека. — Иди сюда, — крепко сжав его пальцы, Альбус потянул Гарри в свою комнату. Безвольно сделав шаг вперёд, Поттер резко затормозил. В голову внезапно, словно молния, ударила мысль, что лучше бы ему не заходить в спальню Дамблдора. Особенно ночью. Нет, правда, к такому он, пожалуй, готов ещё не был. — Э-э, Альбус, если хочешь поговорить, давай лучше не там, — выпалил он — слишком поспешно, чтобы не выдать всей степени своего смущения и опасения. Ал удивлённо вскинул брови, явно не понимая, почему Гарри опасался его спальни, как последнего из кругов ада, и некоторое время просто ждал хоть какого-нибудь пояснения, но тот не мог больше ни слова вымолвить или хотя бы жестом дать понять причину своего требования. Ну а как бы это выглядело? «Альбус, я не хочу заходить в спальню, где ты и Гриндевальд занимаетесь сексом!»? Просто бог такта и толерантности! — О, — до Ала, казалось, начало доходить, почему Гарри был не в восторге от этого предложения. — О. Нет, нет, Гарри! Лер ушёл домой. И не вернётся в ближайшие пару дней, скорее всего. Извини, что сразу не сказал. Идём? Понял, но слегка не так. Не уловив всю глубину его переживаний и смятений. Или предпочтя не обращать на них внимания? — Может, действительно где-нибудь… — Перестань, — Альбус мягко улыбнулся. — Там нет никаких монстров, и под кроватью не живут чудовища, обещаю. А даже если и так, то неужели ты думаешь, что я тебя не защищу? Гарри не стал заострять внимание на том, что Дамблдор считал его беззащитным пугливым мальчиком. В другой обстановке и в другое время он непременно возмутился бы, но сейчас чем меньше он будет сопротивляться, тем быстрее всё закончится. Он кивнул. Комната Альбуса была до ужаса заваленной — книгами, одеждой, какими-то странными маленькими баночками, горами пергаментов. На стенах висели запутанные графики и чертежи, среди которых наиболее ярко выделялся огромный, в половину стены, холст с тем самым знаком, который был изображён и на двери, — линия и круг, заключённые в треугольник, только не переливавшиеся ярко-красным, а обыкновенные чёрные. Окно, такое же большое, как и в его комнате, было распахнуто настежь, но занавески не колыхались — и не удивительно, учитывая, какая духота стояла на улице. Высокое, во весь рост зеркало отражало спину Альбуса, внимательно наблюдавшего за Гарри и ловившего любые эмоции, то и дело сменявшие одна другую на его лице, и его самого — бледного, растрёпанного, усталого, но с огромными любопытными глазами, буквально таращившимися на всё вокруг. Но главной достопримечательностью, если это можно было так назвать, конечно же, оказалась кровать — с ворохом казавшихся абсолютно лишними в такую жару одеял, горами подушек, смятыми простынями и развалившимся посреди всего этого котом. — Ты хромаешь, — понаблюдав за ним некоторое время, вынес вердикт Ал. — Сначала я подумал, что мне показалось, но теперь… Гарри, отвлёкшись от созерцания комнаты, перевёл на Дамблдора удивлённый, слегка дезориентированный взгляд. — А у тебя на плече запёкшаяся кровь, — устало отмахнулся он, пытаясь перевести стрелки и развеять явно беспокойные мысли нахмурившегося Ала. Не дело было ему хмуриться и переживать. Успеется, ох как успеется. Да и улыбка шла ему куда как больше, на самом деле. Альбус метнул взгляд на своё плечо, чтобы удостовериться, и минуту спустя медленно ответил, словно сомневался, что в этом была нужда: — Рэд оцарапал. Гарри тяжело вздохнул. Вот так вот было просто нечестно — теперь он тоже должен был рассказать историю своих приключений. — Я врезался в перила, — глухо пробормотал он себе под нос, питая глупую надежду, что Дамблдор не услышит. Но не тут-то было. — Больно? — в мгновение ока снова оказавшись слишком близко к Гарри, Альбус взволнованным взглядом осмотрел его на предмет повреждений. Прямо как оценщик смотрел на какую-то вещь — дорогую, но уже отжившую немалую часть своего века. — Давай я посмотрю. — Ага, ещё чего, — фыркнул Поттер. В голове быстренько нарисовалась картинка: вот Ал стягивает с него штаны, бережно ощупывает приличный по ощущениям синяк, велит сидеть спокойно и не ёрзать, а он не может, потому что… нет, не больно вовсе — щёкотно и приятно. Мерлин. Ну и фантазии. — Давай лучше закончим со всем этим поскорее. — Как пожелаешь, — всё ещё немножко сомневаясь, кивнул Альбус и, потянув его к кровати, взобрался на неё. Пружины противно скрипнули — медленно и протяжно, как в фильмах ужасов. Ал похлопал по пустому месту рядом с собой. — Садись. Гарри присел на краешек кровати, стараясь не заставлять её страдать и не страдать самому от этого чудовищного скрипа, и внимательно, выжидающе посмотрел на Ала, всем своим видом показывая, что готов к разговору — любому, но желательно короткому и небессмысленному. — Ты устал, должно быть, — тихо обронил Ал, обводя его странным взглядом, который в свете луны, пробивавшемся через окно, казался каким-то диким, потусторонним и таинственным. — Давай, я сделаю тебе массаж, и ты расслабишься. — Альбус… — недобро прищурился Гарри, собираясь высказать всё, что было у него на уме, начиная с вполне сдержанного напоминания о разговоре и заканчивая не обещающим ничего хорошего упрёком, что Дамблдор снова, по всей видимости, заговаривал ему зубы. Но Ал уже развернул Гарри спиной к себе, спокойно и невозмутимо и, пододвинувшись близко-близко, положил руки ему на плечи у самого основания шеи. И Гарри потерял дар речи, а все нелестные слова, ещё буквально мгновение назад крутившиеся в голове, выстраиваясь в очередь, исчезли, испарились, как и само желание возражать и перечить. Чувствовать, как сильные пальцы сжимают плечи, медленно и плавно спускаясь ниже, чувственно и аккуратно нажимают на затёкшие и занемевшие точки тела, словно посылают импульсы энергии, ударами тока расходящиеся по венам, было непередаваемо, невыразимо. От ровного горячего дыхания Ала по телу Гарри побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. Он закрыл глаза и просто отдался ощущениям, медленно утягивавшим его в пучину неги и уюта. Пальцы Альбуса спустились вниз, вдоль позвоночника, и, скользнув по боку, легко и непринуждённо легли на живот Гарри, а сам Ал, придвинувшись ещё ближе, крепче прижал его к себе. И не успел Гарри даже понять, что что-то происходит, как почувствовал на своей шее сначала опаляющее дыхание, а затем — мягкое, невесомое прикосновение губ. Способность дышать исчезла, даже не помахав на прощание ручкой. Гарри замер, не в силах пошевелиться. Каждой клеточкой тела он чувствовал, как нечто большое и никогда ранее не испытываемое заполняет его, дополняет, делает на удивление живым и настоящим. Чувствовал, как ладонь Ала поднимается к груди и одна за другой неторопливо расстёгивает пуговицы рубашки, как его губы от шеи медленно спускаются к плечу, бережно и с какой-то странной осторожностью, словно он, Гарри, был фарфоровой статуэткой, которая от одного неверного движения могла разбиться. И внезапно способность дышать вернулась. Воздух наполнил лёгкие, врываясь, нагло и болезненно отвоёвывая уже когда-то принадлежавшую ему территорию. А вместе с воздухом вернулся и голос, и остатки силы воли. — Альбус… Гарри развернулся, насколько это позволяли тесные объятия Ала, полный решимости закончить это немедленно и раз и навсегда прояснить ситуацию. Вот сейчас он жёстко посмотрит на Дамблдора, поджав губы, и холодно спросит, что это такое было. И скажет, что подобного больше повториться не должно. Грубо, да, но необходимо. И уйдёт, не оборачиваясь, и полы мантии будут развеваться у него за спиной, как у какого-нибудь супергероя. Или суперзлодея? Но на деле же всё оказалось совсем наоборот, даже если не учитывать, что и мантии-то на нём не было. Едва Гарри увидел огромные горящие глаза Ала, излучавшие что-то вроде счастья наполовину с сумасшествием, его приоткрытые губы, резко выделявшиеся на бледном лице, дар речи снова пропал, оставив ему лишь позорную участь сдаться на произвол судьбы. И Гарри сдался. Опустив взгляд, он искоса наблюдал за облегчением и улыбкой, промелькнувшими на лице Альбуса, за тем, как он наклонился к нему, отвёл с лица волосы и приник губами к его губам. И вот теперь Гарри сдался по-настоящему, раскрывая рот и позволяя языку Ала проникнуть внутрь. Он сдался и, затолкав куда подальше все сомнения и муки совести, прильнул к горячей груди Дамблдора, крепко обняв его за шею. Сердце ухнуло куда-то вниз, словно у маленькой тринадцатилетней девчонки, влюбившейся в первый раз, и затрепыхалось, будучи не в силах занять прежнее положение или, может быть, вовсе и не желая этого. По всему телу разлилась слабость, и, если бы не руки Альбуса, уверенно поддерживавшие его, он бы наверняка распластался на кровати, как безвольная тряпичная кукла. Но всё это, если и можно было назвать ужасным, окупалось с лихвой. Гарри плавился от поцелуев, долгих и нежных, томящих и искушающих, неуверенно и робко отвечал на них, стараясь казаться Алу взрослым и опытным, а не маленьким неискушённым мальчиком, у которого сейчас, по всей видимости, будет первый секс. Нет, стоп. Мысль о сексе он старался отгонять. Потому что, если он будет думать, всё большие и большие противоречия и сомнения станут одолевать его, мешать, путать. А Гарри не хотел этого. Уже не хотел. И ему удавалось забывать, и он забывал, полностью отдавшись ощущениям, остро реагируя на прикосновения Ала и стараясь дарить ласку в ответ. Полной неожиданностью для Гарри стало то, как Ал, резко и неожиданно опрокинув его на спину, навис сверху и, поспешно расстегнув оставшиеся пуговицы, приник поцелуем к его груди. Гарри глубоко вздохнул и откинул голову назад. Руки, будто обретя собственную жизнь и волю, потянулись к Альбусу, пальцы запутались в длинных волосах, перебирая их, мягкие и шелковистые, ускользавшие, как вода. Губы Ала снова примкнули к его губам в глубоком поцелуе, но для того лишь, чтобы в следующее мгновение снова отстраниться. Ал сел и кончиками пальцев провёл по самому низу его живота, у самого пояса джинсов. Гарри напряжённо следил за его действиями, но Дамблдор медлил. Испытующе заглянув ему в глаза, Альбус на ощупь отыскал руку Гарри и легонько сжал. Ожидал одобрения, догадался Поттер. Он снова засомневался. Если сейчас он согласится, пути обратно уже не будет. Но если не согласится… Гарри кивнул, но, подумав, что в темноте Ал мог этого не увидеть, сжал его руку в ответ. Пальцы Дамблдора медленно скользнули к пуговице и молнии, и он, неспешно расстегнув их, стащил с Гарри джинсы и отбросил в сторону. Гарри поёжился от охватившего дискомфорта и стыда. Нет, всё-таки нужно было уйти, когда была возможность, когда Ал так милостиво предоставлял её несколько раз. Надо было уйти, уйти, уйти… Чувствуя его волнение, Альбус провёл рукой по его бедру. Гарри болезненно дёрнулся. А он уже и забыл о своём эпичном столкновении с перилами, которое, к слову, было не так уж и давно. Он уже обо всём забыл, обо всём, кроме имён — своего и Ала. Забыл. Совсем пропащим стал. И к добру это всё явно не приведёт. Альбус, словно почувствовал вину за причинённую боль, легонько поцеловал место ушиба. А в голове Гарри сформировалась чёткая мысль — если ничего хорошего из этого не выйдет, то почему тогда было так приятно? Почему в груди щемило, и хотелось кричать на весь свет, на всю вселенную о том, как он был счастлив в этот короткий миг длиною в целую вечность? Гарри потянул Ала вверх, заставляя себя не отвлекаться и думать только о долгих поцелуях, которые полностью выматывали и вместе с тем ещё больше разжигали желание и делали его храбрее и отважнее. Скользнув пальцами по груди и животу Альбуса и почувствовав, как тот мелко задрожал от этого, казалось бы, простого прикосновения, Гарри кончиками пальцев ухватился за завязки на его штанах и потянул их на себя. Зачем он это делал, задался он вопросом. Наверное, только для того, чтобы уравнять положение. Ничего большего. Альбус с хитрой улыбкой наблюдал за всеми его махинациями, как исследователь наблюдал за экспериментом. С интересом. Предвкушением. Ожиданием последующей реакции. И напряжением от того, что что-то может пойти не по плану и всё взорвётся к чертям, разнося вдребезги уже достигнутый результат. Но Гарри, вопреки глубоко затаившимся страхам Дамблдора, не собирался останавливаться. Подцепив штаны Ала за пояс, он потянул их вниз. Но что-то действительно пошло не так, что-то он не уловил, где-то просчитался, потому что всё выходило вовсе не так красиво, как было в воображении. В том положении, в котором находился, Гарри не мог стащить с Ала штаны, поэтому тот, не сдержавшись и прыснув, помог ему с этой оказавшейся далеко не такой простой и лёгкой задачей. Не заостряя на этом внимания, Альбус ласково улыбнулся и, сняв с Гарри очки, поцеловал его в уголок губ. Всё, что было дальше, слилось в одну неразборчивую гамму ощущений, звуков и расплывчатых образов. Гарри потерял возможность и способность ориентироваться в пространстве, и не столько из-за того, что не мог нормально видеть, сколько из-за головокружения и бессильных попыток взять под контроль собственные эмоции. Руки и губы Ала были одновременно сразу в нескольких местах, отыскивая каким-то чудесным образом именно те точки на теле, которые, как оказалось, были наиболее чувствительными и уязвимыми, но в то же время лишь секундное разрывание поцелуя — и Гарри чувствовал себя потерянным в огромном бушевавшем мире, который, того и гляди, готов был поглотить его, как какую-нибудь маленькую жалкую рыбку, и даже не заметить этого. Откуда-то словно издалека до Гарри донёсся удар грома, и в свете мелькнувшей молнии он смог разглядеть расплывчатую фигуру Ала, склонившегося над ним. Подняв руку, Гарри хотел дотронуться до его лица, но тот перехватил её, переплетя свои пальцы с его, поднёс к губам и поцеловал его ладонь. Смутная тень разочарования охватила Гарри, но он не подал виду. Надеялся, что не подал. Конечно, молния не могла попасть в него, но ощущения были именно такими, когда Ал вошёл в него. Гарри хотел зашипеть и вырваться, но Дамблдор, крепко прижав его к кровати, впился в его губы поцелуем, успокаивающим и нежным, и боль отошла на второй план, а постепенно и вовсе утихла, словно смирившись со своей второстепенной ролью. Гарри, обняв Ала за шею и притянув к себе, обвил его ногами, полностью и безраздельно отдавшись в его распоряжение, доверяя в это мгновение свою жизнь, свою судьбу, всего себя в его руки. В это мгновение… и во все последующие. И Ал начал двигаться, и это было не так уж и плохо, как могло показаться в первый раз. Всё ещё больно, но со временем, когда Гарри неуверенно начал двигаться в такт Алу, сквозь завесу неприятных ощущений начало пробиваться удовольствие, смешанное с долей наслаждения. Где-то на задворках сознания зашумел дождь. Первые его капли, гулко ударяясь о подоконник, набатом отдавались в ушах, постепенно сливаясь в непрерывный шум ливня. Гарри уловил едва заметное, но всё же изменение движений Ала — они стали быстрее, резче, немножко грубее, но в то же время поцелуи Альбуса всё так же источали нежность и заботу. Гарри кончил в тот момент, когда Ал, не сдержавшись, застонал ему прямо в рот и разорвал поцелуй, приподнявшись над ним и ещё больше ускоряя темп своих движений. Гарри зажмурился и, стиснув зубы, задержал дыхание. Мерлин! Ничто из того, что он переживал ранее, не могло сравниться с оргазмом, который он только что испытал, — ни эйфория от большой высоты и самых крутых пике, ни занятия с ребятами на пятом курсе, ни опасение за друзей, ни Волдеморт, ни страх смерти… Слабый стон, как бы Гарри ни пытался его сдержать, сорвался с его губ, повиснув в шуме дождя и тесно с ним сплетясь. Альбус застонал, изливаясь внутрь него, и, толкнувшись ещё несколько раз, замер, глубоко и неровно дыша. Гарри изо всех сил старался рассмотреть выражение его лица, понять, что он чувствует, но, как бы он ни всматривался, всё было тщетно. Чёртово зрение! Ещё одна вещь, которой он лишён, — возможности насладиться выражением удовольствия на любимом лице. Альбус пошатнулся и, улёгшись сверху на Гарри, уткнулся носом ему в плечо и глубоко задышал. И Гарри почувствовал себя самым счастливым человеком на земле — не только в это мгновение, но и вообще. Со всеми своими многочисленными проблемами он был счастлив. Счастлив просто потому, что рядом был Ал. Одной рукой приобняв Дамблдора за талию, а другой убрав упавшие на его лицо тяжёлые рыжие пряди, Гарри поцеловал Ала в шею, стараясь выразить этим всю свою благодарность и признательность, а ещё… Альбус приподнялся на локтях, внимательно и проницательно вглядываясь в глаза Гарри, и тот смог наконец рассмотреть — или, может быть, он всё это себе просто выдумал? — в них счастье, и тепло, и ещё кое-что, дать определение чему Гарри пока опасался. Отогнав подальше размышления, он приподнялся и дотянулся до губ Ала. Просто так, ни на что не намекая, да и не имея сил на что-то намекать. Просто чтобы поцеловать. Ради одного лишь этого он, казалось, мог сделать всё, что угодно. Невесомо погладив тыльной стороной ладони его щёку, Альбус ответил на поцелуй. Три минуты. Ал обещал когда-то, что покажет, как можно задержать дыхание на три минуты. Интересно, хотя бы раз они обходились без воздуха целых три минуты? Нужно будет как-нибудь проверить… если ещё когда-нибудь выпадет такая возможность. Альбус отстранился, напоследок скользнув губами по лбу Гарри, и перекатился набок, крепко прижимаясь к его спине. Гарри расслабился, впервые за очень-очень долгое время — месяц? Год? Жизнь? — чувствуя себя на месте, чувствуя себя дома, не одиноким, не покинутым, а нужным, необходимым, желанным. Впервые его посетило какое-то удивительное чувство целостности и комфорта, будто он нашёл своё место в этом мире. И пусть, наверное, ненадолго, но стал частью чего-то… чего-то большего, частью чьей-то истории жизни. Шум дождя постепенно всё настойчивее стал пробиваться сквозь туман ленивой неги, и только теперь Гарри понял, что окно было распахнуто настежь, на улице шёл чудовищный ливень, а сам он озяб. Лёгкая дрожь пробежала по его телу, заставляя волоски на коже встать дыбом. Когда Ал отстранился, Гарри охватила лёгкая тревога, но тот сразу же вернулся, снова прижавшись к нему и накрыв сверху одеялом. Гарри заёрзал, плотнее укутываясь, и, поймав руку Альбуса, прижал её к груди. — Ал… Набраться смелости и позвать оказалось не так-то просто, но он всё-таки смог. — Ш-ш-ш, — Гарри почувствовал поцелуй в макушку и услышал последовавшие за ним глухие слова: — Не говори ничего, Гарри. Только знай, ладно? Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что, должно быть, схожу с ума… — Ал. Гарри закрыл глаза и мысленно сосчитал до трёх, успокаивая ни с того ни с сего вдруг часто-часто забившееся сердце. — Я тоже тебя люблю.
