Часть истории

      Сквозь полудрёму в сознание настойчиво пробивался странный шум. Поморщившись, Гарри распахнул глаза и, протерев их, нашарил на тумбочке очки. Прекрасное начало дня, мысленно отметил он, откидывая одеяло и поднимаясь с кровати. Очередная загадка, очередной поджидавший его сюрприз, очередное шокирующее открытие. Лучшего утра субботы просто и желать было ни к чему. Встряхнув головой, прогоняя остатки сна, Гарри поплёлся к выходу из комнаты, а затем — к лестнице.       Шум становился всё громче и громче по мере того, как он медленно спускался вниз. Остановившись в центре прихожей, Гарри нахмурился. Ни на кухне, ни в гостиной не было ни души, но шум стали лишь отчётливее. Непроизвольные вскрики и смех перемешивались со странным грохотом и звуками ударов. Сердце на мгновение замерло, после чего с силой такой, будто было оковано железом, ухнуло вниз. Необъяснимый и ранее не испытываемый страх сковал его, не давая возможности даже пошевелиться. Опасаясь того, что мог увидеть, но желая знать, что происходит (нет, не потому, что это было интересно, просто не быть в курсе всего происходившего было безответственно и глупо), Гарри медленно, стараясь ступать как можно более тихо, направился туда, откуда доносились звуки. Маленькая неприметная дверь, которую он прежде никогда не замечал, да и заметить которую ему просто не предоставлялось случая, вела, по-видимому, куда-то то ли в погреб, то ли в подвал. Каменная лестница была подсвечена, да и звуки становились всё чётче, вырисовывая теперь знакомые голоса Дамблдора и Гриндевальда, и у Гарри не оставалось ни малейших сомнений в правильности ни своего направления, ни вообще своих действий. По мере того, как он спускался, лестница становилась круче, а свет — ярче, став перемежаться разноцветными отсветами заклинаний. Последние шаги он делал, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, и, только когда его взору открылась просторная круглая площадка, Гарри остановился, затаив дыхание.       Разноцветные лучи заклинаний перемежались друг с другом, разбиваясь о прозрачные, но от того не становившиеся менее крепкими щиты. Некоторые из них, врезаясь в голые каменные стены, разлетались множеством ярких брызг, оставляя после себя лишь едва заметные следы, будто то были давно зажившие ожоги на коже. Дамблдор и Гриндевальд, из палочек которых и вырывались эти заклинания, кружили по площадке, больше походившей на какую-нибудь арену, где они были лишь гладиаторами, игрушками, вынужденными биться не на жизнь, а на смерть. Они кружились, до странности точно выдерживая расстояние в десяток метров, кружились легко, практически невесомо делая шаг за шагом, будто ступали по воздуху. Кружились, как львы, готовые в любой момент разодрать друг другу глотки.       — Какого чёрта?! — дар речи к Гарри вернулся внезапно, и слова сами собой стали вырываться наружу бурным непрерывным потоком. — Что вы творите? Вы! Вы двое! Вы обезумели?!       Забыв о собственной безопасности, о том, что вокруг лихорадочно метались лучи абсолютно неизвестных ему заклинаний, Гарри чуть ли не бегом бросился в самый центр, прямиком под эти самые лучи. В дюйме от уха пронёсся ярко-зелёный сноп искр, непроизвольно всколыхнув в памяти далеко не самые приятные воспоминания, которые Гарри, впрочем, сразу же задвинул в самую глубь сознания. Его жизнь и безопасность были последним, о чём следовало беспокоиться. Сейчас, помимо вполне очевидной угрозы его собственной жизни, были куда как большие проблемы. Крутанувшись на месте, собираясь — не имея никакого понятия как, но всё-таки — это прекратить, Гарри замер. Ещё один луч летел, целясь прямиком ему в грудь, и уйти с траектории его движения просто не представлялось шанса. В голове мелькнула и тут же исчезла мысль, что умирать с утра, даже не позавтракав, да просто-напросто не до конца проснувшись, было как-то… непривлекательно, что ли. И всё происходило так медленно, словно время резко остановилось, а воздух стал бесцветным желе, мешавшим заклинанию двигаться быстро и так же быстро выполнить своё предназначение.       Луч заклинания всё приближался и приближался, а Гарри не мог сделать и шага в сторону, не мог даже заставить себя пошевелиться. Так странно. Всё было слишком странно, просто и… глупо. Глупо было бы вот так умереть. Да даже покалечиться так было бы до ужаса смехотворно! Он некстати усмехнулся этим мыслям, и… внезапно резкий рывок отвлёк его от них. Плечо пронзила тупая боль — то ли от силы, с которой в него впились сильные пальцы, то ли он его потянул, а перед взором стояла картина разбивающегося миллионами искр о поверхность мерцающего щита заклинания.       — Эванс, — раздалось над ухом яростное шипение Гриндевальда, оказавшегося до странности близко и по-прежнему крепко сжимавшего его плечо. Гарри, всё ещё смотревший туда, где буквально мгновение назад были луч заклинания и огородивший его щит, моргнул и зажмурился на несколько секунд. И шумно выдохнул. Это было отнюдь не смешно и не весело. — Ты что творишь? Жизнь стала слишком скучна и однообразна? Решил попробовать что-нибудь новенькое? Записался в кружок маньяков-самоубийц?       — Лер, сбавь обороты, — встрял Альбус, тоже подходя ближе. Гарри обернулся, чтобы посмотреть на него. Растрёпанный, раскрасневшийся, с лихорадочно и возбуждённо блестевшими глазами, Дамблдор обеспокоенно, но, в отличие от Геллерта, вполне сдержанно осматривал его с ног до головы. Подойдя к ним, Ал мягко разжал пальцы Гриндевальда, освобождая плечо Гарри. Заинтересованно глянув на Геллерта, он, едва заметно прищурившись и дёрнув уголком губ, поинтересовался: — Чего это ты так разволновался?       — Я не разволновался, — возмутившись и даже как-то надувшись, отмахнулся тот. — Просто не хочется ещё кого-нибудь убить. Абсолютно случайно, конечно же.       Взглянув на Гарри, он мимолётно улыбнулся, всем своим видом стараясь показать, как ему было всё равно. Как его ничуть не волновало то, что могло случиться. Как ему было абсолютно наплевать. Прищурившись, Гарри стиснул зубы и, скрестив руки на груди, бросил:       — Это вы мне объясните! Кружок маньяков-самоубийц? Где можно написать заявление о принятии? И дайте-ка угадаю первое правило этого вашего кружка маньяков-самоубийц. Никому не говорить о кружке маньяков-самоубийц. Никому, а особенно мне, да?       Воспоминания об испуге, который охватил его при виде сражавшихся Дамблдора и Гриндевальда, вернулись с ещё большей силой, чем прежде. Только теперь в полной мере он осознал, чем всё это могло закончиться, и… одна только мысль об этом безумно пугала.       — Гарри, это не то, о чём ты подумал… — мягко улыбнувшись, начал Ал.       — Правда? — мрачно нахмурился в ответ Поттер. Потрясающе. Теперь его ещё и идиотом считали. — И о чём же я подумал?       — Возможно, — сморщив нос, словно представил всю двоякость и затруднительность ситуации, Ал умиротворяюще продолжил. — Со стороны могло показаться, что это было нечто опасное и не совсем дружелюбное…       — Со стороны? С какой именно стороны, Ал?       — С твоей стороны. Эй, — протянув руку, Альбус приподнял лицо Гарри за подбородок, заставляя заглянуть ему в глаза. — Всё было под контролем. Да и вообще это просто баловство.       — Баловство. Да, точно, я видел. А заклинания, которые здесь метались, были, наверное, чарами, вызывающими разноцветные мыльные пузырьки.       Альбус улыбнулся, явно собираясь пошутить по этому поводу, но, наткнувшись на взгляд Поттера, осёкся ещё на одной лишь мысли. Гарри смотрел на него исподлобья, стараясь тем самым дать понять, что думал обо всех этих дурацких играх, которые вовсе не были похожи на игры.       — Гарри, это была всего лишь тренировка. Ничего серьёзного, — сделав честные-честные глаза маленького щенка, Ал смотрел на него, откровенно действуя на нервы и психику. Криво улыбнувшись, он со смешком добавил: — Никто не собирался никого убивать.       — Какая к чёрту тренировка? Зачем вам тренироваться? — злость ушла, и остались лишь непонимание и досада. Мерлин! Что он здесь делал? Зачем он был здесь? Что делал с ними, теми, вокруг кого уже выстроился их собственный мир, с их собственными правилами, историей и… тайнами? Сможет ли он когда-нибудь, пусть не полностью, но стать частью этого мира? Вряд ли. И вообще это было так глупо — надеяться на это, и не менее глупо было расстраиваться сейчас.       Словно почувствовав его настрой, Альбус как можно мягче и нежнее ответил:       — Мы просто готовились.       Сердце Гарри пропустило удар. Готовились. Они просто готовились, ладно, но… к чему? Самые неприятные мысли стали врываться в голову. Можно ли изменить историю? Можно ли предотвратить то, что уже случилось, но в то же время ещё должно было произойти? Сможет ли он хоть что-то сделать, чтобы эта такая простая подготовка к чему-то таинственному и неизвестному не закончилась дуэлью, после которой Гриндевальд окажется заключённым в собственной тюрьме, а Дамблдор будет терзать себя всю оставшуюся жизнь? Ладно, всё это было лишь плодом его окованного страхом сознания, не больше. Но узнать точно всё-таки не помешало бы.       — К чему? — устало, уже ни на что особо не надеясь и стараясь скрыть напряжение, охватившее каждую клетку тела, вздохнул он.       — К жизни, — печальная, словно вынужденная, улыбка на мгновение озарила лицо Альбуса, но то была лишь жалкая тень его настоящей, искренней улыбки.       Гарри недоверчиво покачал головой. Ал, который превозносил жизнь как самое дорогое и ценное сокровище в мире, готовился к ней? Опасался? Боялся? Нет, не в этом было дело, или это была лишь малая часть верхушки айсберга. А он хотел услышать правду, всего лишь правду, не так ведь и много. И он её услышит. Он добудет её любым способом.       — Зачем? — слова вырывались сами собой, хотя он вовсе не был уверен в том, что хотел ещё хоть что-нибудь спрашивать, ещё хоть что-нибудь узнавать. — Зачем это? К чему вы готовитесь? Не следует ли и мне узнать и присоединиться к вам? Может…       — Нет, — Геллерт не церемонился. Весь его тон будто кричал о том, что Поттеру было лучше забыть и думать об этом.       — Что, прости? — недоверчиво прищурился Гарри.       — Нет, — всё так же серьёзно, без доли иронии и сарказма, таких свойственных ему пренебрежения и лёгкого безразличия, отрезал Гриндевальд. — Тебе, — он паузой и интонацией выделил слово, будто хотел, чтобы эта мысль прочно улеглась у Гарри в голове, — это не нужно.       — Но почему? — взвился тот. — Вы готовитесь к чему-то, чему-то серьёзному, а я не должен? Более того, я не должен был об этом даже узнать, да? Это, кажется, главная цель всех ваших игрушек — не дать мне узнать. Вашу жизнь, ваши цели, ваши стремления. Узнать вас.       — Ещё раз повторяю, — сквозь стиснутые зубы медленно проговорил Геллерт. — Тебе это не нужно.       — Лер, — успокаивающе начал Альбус, но его слова были заглушены последовавшими пылкими словами Гриндевальда.       — Мир жесток и опасен, Эванс. Нужно уметь отстаивать себя. Нужно уметь защищать себя. Именно это мы и пытаемся сделать, но без стараний и самосовершенствования навыков, без самодисциплины и самовоспитания все усилия и даже способности, которыми мы обладаем с рождения, сводятся к нулю.       Гарри молчал, сверля его усталым, но упрямым взглядом. Да, конечно, мир вовсе не был райским местом с радугами, пони и единорогами, но готовиться к выживанию?.. Как будто приближался какой-нибудь апокалипсис или, может быть, конец света или ещё что-нибудь в том же духе.       — Ладно, ладно, — решив пойти другим путём, он выставил ладони перед собой в защитном жесте. — Ладно. Мир жесток и коварен, полон монстров под кроватями и кровожадных вурдалаков за стенами дома. Тогда почему мне не нужно уметь защищаться?       — Тебе не нужно, — казалось, Гриндевальд начал выходить из себя, потому как каждое его слово звучало чётко, резко и грубо. Окинув его сомневающимся взглядом, не понимая, что он хотел этим доказать, Гарри скрестил руки на груди и нахмурился.       — То есть, — медленно заговорил он, давая Геллерту шанс исправиться. Нет, Гриндевальд был твёрдо уверен и свято верил в то, что говорил. — Мне себя в случае нашествия зомби защищать не нужно?       — Нет.       Геллерт стоял на своём, и это начинало… нет, даже не раздражать, а уже невероятно бесить. А ещё… раззадоривать и восхищать. Какие же надо было иметь стальные нервы, чтобы упрямо доказывать свою абсолютно неверную точку зрения!       — Нет. Тебе не нужно уметь защищать себя, — повторил Геллерт. — Я защищу тебя.       Нужно было что-то сказать, возмутиться или насмешливо фыркнуть, скрестить руки на груди и, не скрывая своего сомнения, выгнуть бровь, но… всё, что Гарри мог сделать, — лишь непонимающе и растерянно смотреть в попытках отыскать насмешку на точёном лице. Но нет, казалось, Гриндевальд был абсолютно серьёзен, так к чему он клонил? Что он хотел этим сказать? Что он вообще хотел?       Позади послышалось вежливое покашливание, и Геллерт тут же… что? Нет, ему, должно быть, показалось, ведь Геллерт Гриндевальд просто-напросто не мог смутиться!       — Кхм, — Геллерт прочистил горло, переведя взгляд куда-то поверх его головы. — Мы с Алом защитим тебя.       Гарри устало прикрыл глаза. Сейчас так хотелось пойти обратно наверх, забраться под одеяло, спрятаться под ним с головой, отстраниться от всех этих раздражающих недомолвок, непонятных фраз, странных поступков…       — Но зачем? — губы абсолютно не слушались, но не спросить он не мог. — Зачем, зачем всё это? Для чего вообще защищаться от жизни? Ведь она не так уж и ужасна…       — Ты не поймёшь, — голос Геллерта ворвался в сознание резким и колким вихрем недоверия и отчуждения. Он стоял, заведя руки за спину, невозмутимый и неподвижный, как статуя, и держался на некотором расстоянии, словно опасался находиться слишком близко.       — Так объясните мне, — устало выдохнул Гарри. Он действительно уже устал. От недомолвок и несказанных фраз. От тайн. Поттер шагнул, приближаясь вплотную к Гриндевальду, нахмурился и с вызовом бросил: — Чего вы хотите?       Геллерт отстранённо и равнодушно смотрел на него сверху вниз, будто был и не человеком вовсе, а бездушной и безэмоциональной фарфоровой куклой. И молчал. Лишь смотрел в глаза Гарри, не отводя взгляда, не мигая, и молчал. Обернувшись, Гарри посмотрел на Альбуса, надеясь, что хотя бы он не оставит вопрос без ответа. Но и Дамблдор не говорил ни слова, заметно побледнев и обессиленно прикрыв глаза. Даже не смотрел на него. Даже не хотел смотреть.       После нескольких мгновений молчания, тянувшихся, казалось, целую вечность, Гарри практически беззвучно обронил:       — Чего вы боитесь?       И снова ответом ему была тишина.       — Ясно, — Гарри кивнул, криво усмехнувшись. Разочарование полностью затопило его, не давая возможности сделать даже самый крошечный глоток воздуха. — Спасибо, что рассказали.       Досадно выдохнув, он открыл было рот, собираясь ещё что-нибудь добавить — неважно, что именно, просто заканчивать вот так было… неприятно, — но передумал и лишь покачал головой. В воспоминаниях закрутились обрывки фраз, но всех их набатом медного колокола заглушала лишь одна-единственная. «Ты не поймёшь». Ярость заклокотала, возмущение начало душить, сжимая горло не хуже сильных пальцев или шёлковой ленты. Ну всё, хватит. С него было довольно.       И в мгновение ока Гарри метнулся обратно к проёму, который привёл его сюда.       Сзади доносились голоса, но в ушах шумело, и он не мог расслышать ни слова. А может, просто не хотел. Всё было так до боли глупо и до страшного смешно! А что он вообще хотел? На что надеялся? Зачем смел надеяться?       Ноги несли его в неизвестном направлении, желая, возможно, спрятать там, где никто его не найдёт. Не сразу, по крайней мере, ведь спрятаться от Дамблдора в его же собственном доме было чуть более чем невозможно. Спрятаться. Исчезнуть. На как можно большее время. Навсегда, желательно, но желательно — не значит реально. Хотелось домой — просто домой. Но проблема заключалась в том, что Гарри не знал, где он, этот его дом. Хогвартс? Да, он был родным местом, но что делало его таким? Уж не понимание ли того, что там он не был ненормальным? Не потому ли, что именно там он впервые за долгое время почувствовал, что такое настоящее человеческое тепло, дружба, верность и преданность? Но был ли Хогвартс домом? И если нет, то что тогда? «Нора»? Но это был вовсе не его дом. Дом на площади Гриммо? Трижды нет. Так где же, где же был его дом? Куда ему так сильно хотелось?..       Все эти мысли кружили голову и будоражили сознание, затуманивали разум и притупляли чувства, и поэтому холод, внезапно охвативший всё его тело с ног до головы, Гарри ощутил не сразу, но когда всё-таки почувствовал… Это был странный холод. Своё захватническое наступление он начинал не как обычно, с кончиков пальцев, — холод распространялся из груди, из самого сердца… или души, кто знает, где она находилась, да и была ли она вообще. Холод — подозрительно знакомый и до ужаса пугающий. Холод, который преследовал его в кошмарах. Холод, который не приносил ничего, кроме несчастливых воспоминаний. Холод, который сопровождали уже начавшие отдаваться эхом в ушах отдалённые крики и… Это было странно. Подобного прежде ещё не случалось. Никогда раньше при приближении дементоров он не слышал голос Дамблдора.       Он звучал грустно и безжизненно, и если бы не эти нотки грусти, практически незаметные, неуловимые, то можно было бы охарактеризовать его только одним словом — безэмоциональный. И это уже был бы не голос Альбуса просто потому, что его голос не смог бы звучать так. Никогда не смог бы. И не было ничего удивительного в том, что сейчас он чудился ему всё чётче и чётче — страшно было слышать подобное, и Гарри надеялся, что ему никогда и не придётся.       Эти размышления нисколько не помешали почти привычной реакции — рука сама собой, словно обрела собственную жизнь, потянулась к палочке, и уже в следующее мгновение с губ сорвались тихие, но уверенные слова: «Экспекто Патронум». Не возникало мыслей ни о том, откуда здесь, в Годриковой Впадине, в доме Ала, мог появиться дементор, ни о том, почему он так практически спокойно и хладнокровно от него избавлялся. Возможно, где-то глубоко в сознании всё же таилось понимание, что настоящего дементора здесь чисто теоретически, да и практически тоже быть не могло, а возможно сейчас все мысли Гарри были заняты злостью, разочарованием и досадой, всё ещё обуревавшими его после разговора с Дамблдором и Гриндевальдом.       Всё, что произошло дальше, смешалось в неком безумном круговороте движений, фраз и звуков. Серебристо-белый олень, вырвавшись из кончика палочки и едва коснувшись копытами пола, моментально устремил взор на тёмную фигуру, пристроившуюся в дальнем углу, и беззвучно, но быстро помчался прямиком на дементора. В этот же момент позади послышалось едва различимое, но всё-таки слышимое «Чёрт бы всё это побрал!» Если бы у Гарри остались силы, он непременно усмехнулся бы, поскольку большего удивлений в голосе Гриндевальда он ещё не слышал ни разу до этого и вряд ли услышит в ближайшем обозримом будущем. Проследив за тем, как под натиском мощных ветвистых рогов дементор… нет, пародия на дементора путается в изодранных полах собственного плаща, как гниющая рука, покрытая струпьями, лихорадочно хватается за стену, пытаясь сохранить равновесие, как фигура в чёрном всё же спотыкается и падает, обращаясь в нечто бесформенное и не поддававшееся никакому описанию, он обернулся и взглянул на Альбуса и Геллерта. Хмуро, исподлобья. И едва сдерживая рвавшиеся наружу обиду и негодование. Какого чёрта им надо было? Чего они хотели? Зачем? Особенно сейчас — сейчас, когда уже всё было решено и выяснено.       Почувствовав едва ощутимое, но почему-то тёплое прикосновение к руке, Гарри дёрнулся, но, увидев патронуса, льстиво льнущего к нему в надежде успокоить и утешить, мимолётно улыбнулся. Радовало, что в этом мире был хоть кто-то, кто оставался с ним всегда и везде и кто никогда и ни за что не предаст. Даже если это был лишь мерцающий плод приятного воспоминания.       — Гарри, — голос Ала звучал удивлённо, даже как-то полузадушенно. — Он великолепный.       Гарри резко повернул голову, отчего олень вздрогнул и нервно переступил с ноги на ногу.       — Можно… — Альбус протянул руку. — Можно потрогать?       Гарри озадаченно нахмурился. Дамблдор хотел всё исправить, догадался он, да, определённо, так оно и было. Но уже было слишком поздно даже для попытки. И всё же… противостоять этому взгляду, удивительно ясному, такому невинному, полному невыразимой грусти и чего-то ещё, непонятного, прежде не встречаемого, было невозможно. Или просто он был таким мягкотелым и бесхарактерным. Но, скорее всего, и тому, и другому нашлось место. Да и ничего же плохого не случится, если Дамблдор дотронется до патронуса, верно? Спустя ещё несколько секунд колебаний Гарри кивнул.       Ал сделал осторожный шаг вперёд, и ещё один, и ещё. Как будто спокойствием и тихой уверенностью собирался приручить дикого зверя, которым, вполне вероятно, мог оказаться и не олень. Гриндевальд же стоял на месте, практически безучастно наблюдая за происходившим, но взгляд, который он бросил на Альбуса, когда тот шагнул с протянутой рукой к патронусу, напускная расслабленность и скрещенные в знак безразличия на груди руки — всё это было таким нетипичным для него, что полностью выдавало с головой.       А олень, этот серебристо-белый предатель, тем временем как-то уж слишком быстро променял свою привязанность к хозяину на тёплую ладонь незнакомца, лишь пару мгновений несмело осматривая Дамблдора с ног до головы. Детская обида затопила Гарри, но не от осознания того, что его так легко предали, а из-за желания самому оказаться на месте патронуса. Он хотел, действительно хотел, чтобы рука Ала с такой нежностью ворошила его волосы, чтобы сам Дамблдор так восхищённо улыбался ему, чтобы всё разрешилось само собой и встало наконец на свои места. Он невесело усмехнулся. На свои места, да. С каких пор его место — под ласковой ладонью Альбуса и, следовательно, рядом с Геллертом? И всё же, это было так, и он знал это, как знал то, о чём обычно не говорили, — что солнце вставало на востоке, после лета приходила осень, а цвет волос у Гриндевальда был натуральным.       — Гарри, — не глядя на него, заговорил Альбус, тоном мягким и терпеливым. — Давай поговорим в спокойной и более… — он искоса оглянулся на тени, сгустившиеся в углах, — светлой обстановке? Обещаю, мы постараемся развеять все твои сомнения, только дай возможность. Лишь один шанс, пожалуйста.       Гарри так хотелось поверить, так хотелось согласиться, пойти в гостиную, сесть около камина и просто поверить. Поверить во всё, даже если то будут абсолютно нереальные байки об эльфах, танцующих под руку с горными троллями. Но что бы он ни сказал, что бы ни сказали они, это снова была бы ложь, а лжи с него было достаточно. И именно поэтому, когда всё его существо, всё сердце, вся душа, каждая клеточка тела буквально кричали, ухватываясь за возможность всё исправить, Гарри, надеясь, что голос будет звучать ровно и бесстрастно, потому как в ушах поднялся звон, от которого разрывалась голова, проговорил лишь:       — Мне нужно побыть одному.       Повисло молчание, но из-за продолжавшегося звона, который был только в его голове, Гарри скорее чувствовал его. Чувствовал напряжение, сковавшее Ала, чувствовал усилившееся безразличие Геллерта, начавшее переходить в злость. Чувствовал, как тепло, незаметно, но всё-таки обволакивавшее его от присутствия патронуса, начало исчезать — тот заметно побледнел.       — Ладно, — чуть помедлив, ответил Альбус. — Тогда, может, позже?       — Я не знаю, сколько мне понадобится для этого времени.       Дамблдор, помедлив, кивнул, явно пытаясь скрыть охватившую его безысходность.       Патронус исчез, оставив после себя лишь смутное ощущение разочарования. Гарри развернулся и уверенно зашагал по коридору. Уходить и хотелось, и не хотелось одновременно. Всё разрешилось насмешливым замечанием.       — Твоя спальня в другом конце коридора.       Колкость и издёвка — вот, что звучало в голосе Гриндевальда, вот из чего он практически состоял. Он забавлялся, открыто, даже приличия ради не скрываясь. Злость снова начинала медленно закипать в Гарри, но на новую вспышку гнева уже не было сил, поэтому он развернулся на пятках и, прикусив губу, упрямо направился вперёд. Поравнявшись с Геллертом, он ускорил шаг, что лишь заставило того ухмыльнуться.       Возмущение душило Гарри, выворачивало нутром наружу, но позволил себе расслабиться он только будучи в своей спальне.

* * *

      Хотя Гарри прекрасно осознаёт, что это всего лишь сон, чувство вины и стыда вполне себе реальное.       Ал смотрит на него осуждающе, с дикой смесью презрения и отчуждения во взгляде. Губы его плотно сжаты, но голос отчего-то эхом отдаётся в ушах: «Лицемер! Лгун! Предатель!», а голос Гриндевальда ему вторит, вкрадчиво, словно змей, нашёптывающий своё мнение доверчивому льву. «Кто такой Гарри Поттер? А кто такой Гарри Эванс? И в чём между ними разница? Подождите-ка, кажется, знаю. Один из них, должно быть, самозванец!»       Но самое противное то, что Гарри не может вымолвить ни слова. Не может даже пошевелиться, не то что опровергнуть слова Геллерта или хотя бы признать его правоту и извиниться перед… перед ними обоими, чего уж, ведь Гриндевальду он тоже так или иначе лгал. Но ни слова не слетает с его губ, а обвинения продолжают сыпаться и сыпаться…       — Просыпайся, Эванс, — опалил ухо горячий шёпот. — Просыпайся, мы идём навстречу правде и приключениям.       Гарри плотнее зажмурился, но уже в следующее мгновение распахнул глаза и… дёрнулся от неожиданности в сторону. Было сумрачно, но не различить нависшую над ним фигуру он не мог, и, хотя очертания её были более чем смутными, практически не распознаваемыми, узнать Гриндевальда не составило труда. Даже не из-за того, что его Поттер мог узнать из тысяч, хотя таких больше явно не было ни в этом мире, ни в тысячах других, а из-за светлого пятна волос, практически касавшихся его лица, и дерзкого запаха парфюма, который теперь прочно ассоциировался с Геллертом. Гарри сел, и на нос, словно из воздуха, тут же водрузились очки. Нет, разумеется, не сами. Он поправил их, несмотря на то, что в этом не было никакой надобности, и задался вопросом, как часто Гриндевальд проделывал то же самое с Альбусом?       — Который час? — голос, к неудовольствию Гарри, звучал сипло и совсем по-девчоночьи. Он откашлялся и собрался снова спросить, но Геллерт уже ответил:       — Четыре утра, — заметив, как он вмиг нахмурился, Геллерт усмехнулся и, вскочив с кровати, рывком сдёрнул с него одеяло.       Возмущённый окрик застрял у Гарри в горле — воспоминания о вчерашнем дне вернулись круговоротом неприятных ощущений, да и вот так внезапно оказаться под оценивающим взглядом, направленным сверху… хорошо хоть, что уснул он в одежде.       — Что тебе нужно? — буркнул он, скрестив руки на груди и взглянув на Гриндевальда исподлобья.       — Переодевайся, — велел он — слегка грубо, но под этой грубостью Гарри различил капельку… обиды. Он удивлённо вскинул брови. — Мы отправляемся через семь минут.       — Отправляемся? — переспросил Поттер. — Куда?       Куда. Этот вопрос возник у него первым. Он не спросил, почему они собирались так рано, не спросил, почему за ним не пришёл Ал, не спросил, почему его не предупредили, не спросил, с чего Геллерт взял, что он с ним куда-либо вообще поедет. Он спросил о месте. Да уж, дурные привычки трудно искоренить.       — В Гаагу, — легко пожав плечами, ответил тот.       Гарри поднялся с кровати. В голове крутились десятки, сотни вопросов, начиная с того, какого чёрта они забыли в Гааге, и заканчивая тем, почему не в Вену или ещё лучше — Санкт-Петербург.       — Не мог бы ты отвернуться? — добавив в голос столько яда и иронии, сколько у него вообще было, обманчиво вежливо попросил он.       — Зачем? — уголок губ Геллерта нахально пополз вверх.       — Ты же сказал переодеться, — раздражённо напомнил Гарри, слишком поздно осознав, что Гриндевальд издевался.       — Вот и переодевайся, я же не собираюсь мешать тебе, — прикрыв глаза, Геллерт откинулся на спинку кресла, в котором разместился, подхватив предварительно рубашку, брошенную пару дней назад в это самое кресло. — Не стоит смущаться. В конце концов, что такого у тебя может быть, чего нет у меня?       Двумя широкими шагами Гарри преодолел расстояние до кресла и выдернул из рук Гриндевальда рубашку. Тот лишь тихо рассмеялся.       Пока переодевался, отвернувшись от Геллерта, он чувствовал его взгляд — испытывающий, жалящий, обжигающий. Когда же обернулся, Гарри даже не успел опомниться, как попал в омут тёмно-серых глаз, в сумраке казавшихся абсолютно чёрными. Внезапно ощутив крепкую хватку, Гарри дёрнулся от холода, пробежавшего по руке, но не успел он даже недовольно зашипеть, как давно знакомое чувство охватило его. Сотни красок и расплывчатых образов проносились перед глазами, а ощущение, что его насильно утягивали куда-то, всё никак не проходило.       А через мгновение перед ним предстала оживлённая улица большого города. Старинные автомобили чередовались в круговороте повседневной суеты с конными экипажами и пешими людьми в весьма забавных костюмах. Наряды женщин, вид и поведение мужчин, цокот копыт, босоногие оборванные бедняки — всё было до боли гармоничным и таким… историческим.       — Добро пожаловать в Гаагу, — раздался над ухом голос, полный хорошо сдерживаемого веселья.       — Но как же Ал? — озадаченно спросил Гарри, сам удивившись, что голос звучал так ровно и спокойно.       — А причём тут Ал? — точёные светлые брови изогнулись в неком подобии удивления. Поттер, словно отражение в зеркале, скопировал это выражение лица. По крайней мере попытался, но, видимо, весьма успешно, потому как Гриндевальд сделал глубокий вдох и продолжил: — Он не знает. И я более чем уверен, что сейчас он сладко спит и видит сны про единорогов и пони. А ещё он был бы дико против твоего здесь присутствия. Более того, он был бы против моего присутствия здесь.       От такого поворота событий в Гарри со страшной силой разгорелось желание узнать обо всём больше, и вопросы один за другим вот-вот готовы были посыпаться на Геллерта непрерывным потоком, но тот продолжил:       — Я передумал. Ты был прав. Ты должен знать, что происходит, хотя бы в общих чертах, — Гарри смотрел на него озадаченно и удивлённо, так, словно видел впервые. А возможно, он действительно впервые видел настоящего Геллерта Гриндевальда. — Если ты, конечно, всё ещё хочешь.       Гарри смотрел на него долго и пристально, изучая этого нового Геллерта. И с удивлением осознавал, что начинал ему симпатизировать. Нет, он всё ещё был тем надменным, гордым, не считавшимся ни с чьим мнением циником, но в то же время умевшим признавать свои ошибки, не лишённым чувства справедливости и долга, не чаявшим души в Але… циником.       — Куда мы идём? — ощущение, когда он это произнёс, было как при погружении с головой под воду, и всё его существо охватило приятное чувство лёгкого волнения и огромного предвкушения.       — На заключительное собрание мирной конференции стран.       Любые вопросы после такого ответа казались неуместными, да и, если честно, их и не было.       Они шагали по оживлённым улицам, но абсолютно никто не обращал на них внимания. Или же крутившие головой по сторонам люди в самом центре Гааги не были такой уж редкостью?       — На нас дезиллюминационные чары, — Геллерт словно прочитал его мысли и сразу же поспешил дать ответ. — Наше присутствие здесь будет несколько незаконным. То есть, совсем незаконным.       — Здесь? — тут же переспросил Гарри, обернувшись к нему.       — Здесь.       Геллерт смотрел прямо перед собой, и Поттер перевёл взгляд с его точёного профиля на здание. Белокаменное, трёхэтажное, в лучших традициях этого времени — чистое, строгое, но притягивавшее своей простотой не хуже какого-нибудь вычурного замка. Удерживая за руку, Геллерт потащил его вверх по каменным лестницам, обронив лишь одно слово — «Идём».       Первое, что бросалось в глаза, — люди. Много людей, десятки, а то и сотни — делегаты и секретари, помощники и слуги, но никто не обращал на них внимания. Гриндевальд же спокойно прохаживался среди них, то и дело останавливаясь, чтобы подслушать отрывки из разговоров, и крепко удерживал Гарри за руку. Чтобы не сбежал? Не натворил глупостей? Эта мысль развеселила Поттера. Ладно, пусть так — ему всё равно не импонировала мысль потеряться в самом центре Гааги.       Гарри не мог понять сути ни одного разговора — часть из них была на других языках, другую он просто не понимал, но Геллерт слушал очень внимательно, ловил чуть ли не каждое слово, которое было в зоне его слышимости. И когда Гарри уже начал скучать, Гриндевальд позвал его:       — Гарри, начинается.       — Что начинается?       — Заключительное подписание конвенций и деклараций, — терпеливо пояснил Геллерт и, по-прежнему удерживая его за руку, повёл на второй этаж вслед за делегатами.       Волнение царило в круглой зале, где столпившиеся вокруг расписного стола послы слушали зачитываемые одним из них конвенции и декларации. Война. Война, война, война. Оружие, снаряды. Война. У Гарри голова шла кругом. Что они здесь делали? Зачем и для чего… шпионили? А делегаты тем временем один за другим подписывали какие-то мелко и убористо исписанные листы.       — Пойдём, — Геллерт неожиданно потянул его за локоть. — Здесь нам больше нечего делать.       Обратно они шли быстро, перескакивая через три ступеньки. Для Гриндевальда, ноги у которого росли чуть ли не из ушей, это не составляло никакой сложности, для Гарри же было весьма затруднительно. Именно поэтому когда они наконец вышли из здания и миновали несколько похожих домов, его дыхание уже сбилось к чертям.       — Не хочешь объяснить, что это было? — немного отдышавшись, злобно буркнул он.       — Мировая конференция стран, — прислонившись к стене, Геллерт наблюдал за ним. Прикрыв глаза, скрестив руки на груди, он явно ждал вопросов. Этого и следующих.       — Не повторяйся, — Гарри огрызнулся. — Конференция по вопросам войны.       — Верно.       — Так не хочешь объяснить?       Геллерт молчал.       — Ты сказал, что я должен знать правду, ты пообещал, что объяснишь всё, ты…       — Ой, ладно, ладно, прекрати, — сморщив на мгновение нос, оборвал его тот. — Ладно.       Он замолчал, подбирая нужные слова. Гарри не торопил — всё равно теперь не отвертится.       — Магглы предпринимают всё возможное, чтобы избежать войн. По крайней мере, сделать их менее жестокими. Глупые, необразованные идиоты, — Геллерт презрительно фыркнул. — Войны не избежать в любом случае. И никакие бумажки не сделают её — или даже их, кто знает, сколько их будет, — менее кровавой.       Он замолчал, и Гарри не смел нарушить повисшую тишину. Ну, если это можно было считать тишиной — город за те несколько часов, что они провели в белом здании с делегатами, окончательно проснулся и стал ещё более шумным. Но узнать всё до конца было просто необходимо.       — Какое отношение к этому имеете вы с Алом?       — А ты думаешь, крупная маггловская война не затронет наш мир? — вопросом на вопрос ответил Гриндевальд. — Мы всего лишь готовимся к войне. Желание защитить себя и своих близких весьма обоснованно, разве нет?       Так вот в чём было дело. Маггловская война, которая затронет магический мир. Гарри как будто ударили под дых. Он был прав. Несмотря на все попытки разубедить самого себя, он был прав. Эта была та правда, которую он желал и боялся услышать.       — Но вы не воины, — с трудом вернув способность связно мыслить, он беспомощно покачал головой. Теперь всё стало таким кристально чистым и ясным, таким простым и честным, что спорить, обижаться и отговаривать было просто бесполезно.       — Но кто, если не мы?..

* * *

      Перед тем, как вернуться домой, они несколько часов провели в Гааге.       Удивительно красивый город, мощёные булыжником старинные улицы, чёткие идеальные линии зданий и оживлённость которого придавали ему особенную изысканность и шарм, и в любое другое время всё это определённо заставило бы Гарри залюбоваться, но мысли о войне и о роли в ней Дамблдора и Гриндевальда никак не шли из головы.       Геллерт показал ему наиболее известные и примечательные места, увлечённо рассказывая различные истории. Казалось, он и думать забыл о том, что говорил пару часов назад, тогда как Гарри от одной лишь мысли бросало в жар и холод одновременно. А ещё казалось, что Гриндевальд вовсе не спешил возвращаться домой. Неужели опасался реакции Ала? Это несколько развеселило Гарри — независимый и во всём выказывавший своё превосходство Геллерт боялся выволочки от любимого. Хотя, сам он тоже не хотел бы оказаться на его месте.       Гарри наблюдал за золотисто-розовым закатом и размышлял о сложившейся ситуации, когда Геллерт, стоявший рядом, тихо поинтересовался:       — Твой боггарт — дементор. Почему… — он осёкся. — С чем это связано?       Гарри, напряжённо слушавший вопрос, досадливо передёрнул плечами, но промолчал.       — Эй, я же всё-таки рассказал тебе правду, — возмущённо, с обвиняющими нотками в голосе заметил Гриндевальд.       Закат был красивым, очень, а на душе было тяжело, и самому Гарри было грустно. И всё-таки он тихо откликнулся:       — Это связано со смертью моих родителей.       — А патронус?.. — такта Геллерту явно было не занимать. — Давно ты можешь его вызывать?       — Около пяти лет, — Поттер безразлично пожал плечами.       Неловкое молчание, неуютное, неправильное, повисло в воздухе, но Гарри делал вид, что был полностью погружён в созерцание заката. Мысли о том, что узнал за этот день, никак не хотели покидать его, но и Гриндевальд не был намерен оставлять его в покое.       — Через две минуты обратный портал.       Гарри кивнул. Ещё несколько секунд он смотрел на заходящее солнце, прежде чем отвернуться и ухватиться за руку Геллерта, в которой лежала серебряная подвеска. Последним, что он увидел перед рывком в неизвестность, были широко раскрытые тёмно-серые глаза, в которых отражались его собственные. В следующее мгновение они уже стояли перед знакомой тяжёлой дверью дома Ала.       — Готов? — спросил Геллерт, глядя прямо перед собой. В голосе слышалось волнение, но Гарри было не до этого.       — К чему? — не особо заинтересованно откликнулся он.       — К головомойке, конечно, — кривая усмешка на мгновение исказила лицо Гриндевальда. — Нас не было целый день.       Гарри нахмурился, чувствуя, как волнение поднялось к горлу и застряло там комом.       — Ты же предупредил Ала, верно? — медленно проговорил он, заранее зная ответ.       — Ну… — Геллерт замялся и переступил с ноги на ногу. Он явно опасался заходить в дом. — Возможно, я оставил записку.       — Записку, — эхом откликнулся Гарри. — Ты струсил сказать в лицо?       — Что? Я не трус! — защищаясь, Геллерт ощетинился, став похожим на ежа. Милого такого ежа, конечно, но чертовски колючего. — Просто… — он поморщился. — Я же говорил, Ал не хотел, чтобы я был там.       — И теперь кого-то ждёт выволочка? — Гарри наигранно усмехнулся, предвкушая предстоящее зрелище. — Это будет занятно.       — Я бы на твоём месте сильно не обольщался, — мрачно откликнулся Гриндевальд. — Кто составил мне компанию, отправившись неизвестно куда?       Улыбка медленно сползла с лица Поттера. Да, в чём-то Геллерт был прав, но… ладно, сейчас это казалось не самым важным. Сейчас нужно было сделать всё возможное, чтобы предотвратить нечто более страшное, чем недовольный Альбус, причём сделать это тихо и незаметно. Он не должен был допустить войны, которая будет стоить жизни многим людей.       Не должен был допустить момента, который разрушит жизни Ала и Геллерта.