Глава 25. Что скрывается за «но»
11 августа 2016 г., 00:01
— Я думал, ты благоразумнее! Думал, ты на моей стороне! — бушевал Альбус. — И мне было очень обидно обнаружить утром…
— Утром? — Геллерт усмехнулся, предприняв попытку разрядить обстановку, но Дамблдор лишь раздражённо передёрнул плечами и закатил глаза, мол, не придирайся к словам и больше не смей ничего говорить о том, сколько я сплю, что заставило Гарри, пристыженного и до этого лишь переводившего взгляды с одного на другого, прыснуть.
— …что вы бросили меня одного, оставив в качестве своего оправдания жалкий клочок бумаги. «Уехали в Гаагу. Целуем, любим, скучаем, не злись», — зачитывал Ал скомканный за день переживаний листок. — Серьёзно? Это должно было меня успокоить? «Не злись»? Да пошёл ты к чёрту, Лер! Совершенно никакого чувства такта!
Гарри чувствовал вину и раскаяние, но ещё сильнее хотелось провалиться под землю от жгучего стыда. Желание обнять Альбуса, успокоить, сказать, что всё хорошо, спрятать лицо у шеи и тихо-тихо извиниться было практически непреодолимым, но он не рискнул, потому как даже Гриндевальд опасался лишний раз пошевелиться. В одно мгновение тёплый, мягкий и ласковый Ал, его, их Ал, превратился в разочарованного, пышущего негодованием профессора Дамблдора, который будто бы спрашивал: «Как ты мог так поступить, Гарри?» И не было привычного тёплого сияния во взгляде и такого раздражающего, но добродушного «мой мальчик», и чёрт, это действительно было жестоко. Потом Альбус, конечно, смилостивился, тяжко вздохнул и, устало опустившись в кресло, протёр глаза, долго молчал, после чего сказал, что их обоих надо бы хорошенько наказать.
— Выпороть так, — горькая усмешка, — что неделю ровно сидеть не сможете.
Геллерт, изо всех сил стараясь скрыть воодушевление, согласно закивал, подтверждая, что уж он-то точно виноват и готов понести такое жестокое, но справедливое наказание, за что Дамблдор смерил его суровым взглядом а-ля «ага, сейчас».
Несколько часов кряду Гарри не мог уснуть и ворочался с боку на бок, раскаиваясь из-за того, что заставил Альбуса переживать. Гриндевальд, которого Дамблдор выставил из спальни, завалился в комнату Гарри. Сидел, слава Мерлину, в кресле, что-то читал при свете Люмоса и постоянно ворчал, недовольный тем, что скрип кровати не давал ему сосредоточиться. Его злило то, что Ал просто захлопнул дверь перед его носом, и теперь это мифическое, как он думал до того, наказание становилось явью. Поттер парировал, колко замечая, что всё это, в общем-то, была самого его, Геллерта, вина, и что нечего было огрызаться на него, и вообще, не нравится — никто не держит, дверь не заперта. Гриндевальд замолкал, но лишь на несколько минут, после чего снова начинал недовольно шипеть и бурчать, проклиная весь свет.
После пары часов подобного цирка с конями Гарри вылез из кровати и перебрался на подлокотник кресла, локтем толкнув Геллерта в бок, чтобы подвинулся. Скосив взгляд на жёлтые страницы, он с досадой обнаружил непонятные слова незнакомого языка и закатил глаза, усилием воли заставляя себя не раздражаться. Вечно этот Гриндевальд что-то из себя строил, выпендрёжник! Вежливо, насколько мог, но не без доли иронии, конечно, он попросил Геллерта рассказать, о чём читает, на что тот пустился в пространные рассуждения. На неизвестном языке. Не выдержав, Гарри несильно замахнулся и дал Гриндевальду лёгкий подзатыльник. Надо было видеть его ошеломлённое лицо! Ал бы точно жалел, что в такой момент предпочёл трагично обижаться. Гарри прыснул со смеху. Внезапно и бесконечно жестокая и безжалостная расправа Дамблдора показалась мелочной и не такой уж страшной, и его обида — несерьёзной и временной (в самом деле, это же Ал, он не мог долго злиться), и неловкость и скованность этого дня и всех предыдущих — ушедшими в прошлое и теперь совсем незначительными.
Геллерт не остался в долгу — Гарри получил по руке, да так, что та потом горела, словно её пожирало Адское пламя. Это могло бы продолжаться бесконечно, но Альбус был прав: он, Гарри, был разумнее и спокойнее Гриндевальда. Сна не было теперь ни в одном глазу, вместо этого жутко хотелось поговорить, обсудить что-нибудь. И раз уж других собеседников, помимо язвительного, колючего, холодного и острого на язык Геллерта Гриндевальда, не было…
Но всё, в сущности, оказалось не так и скверно, как могло бы показаться на первый взгляд. Они обсуждали конференцию, Гаагу, Альбуса. Геллерт пустился в рассуждения об архитектуре и искусстве, о гармонии света и тени, идеальных очертаниях и идеалах в целом. Гарри мало что понимал, но был заворожен и очарован его горячностью и увлечённостью и слушал внимательно, стараясь не упустить ни слова и то и дело ловя себя на желании хоть немного продлить эту ночь.
Они спорили по поводу тех мифических — и не совсем — войн. В глубине души Гарри знал, что не должен менять историю, как бы ему того ни хотелось, не должен даже пытаться, но всё это было так неправильно! Он твердил о гуманизме, Гриндевальд — о чести и сохранности семьи, но недоговаривал. Гарри знал, он же не был идиотом, честное слово. Он знал и пытался вывести Геллерта на чистую воду, распаляя его, но тот был слишком сдержан, слишком холоден и слишком верен себе и своим идеалам. Хоть они и спорили, голос ни разу не был повышен ни одним из них. Яростно, сбивчиво, сердито, возможно, временами злобно, но тихо — чтобы не разбудить Ала. Под утро выдохлись оба, но спор прервал всё же Гриндевальд, оставив без ответа одну из реплик Гарри, который удовлетворённо ухмыльнулся, считая это своей победой, причём далеко не маленькой, и, довольный, утомлённо прислонился к плечу Геллерта.
Они молчали, каждый думая о своём. Гарри вспомнилась фраза Геллерта, сказанная в упрёк и, по идее, не содержавшая в себе ничего серьёзного: «А ты дерзкий. Главное — с Алом мягкий и покорный, а со мной — вредный и языкастый». Он задумчиво потёр лоб. А ведь действительно, Дамблдор делал его мягким и добросердечным, каким был и сам, Гриндевальд же возвращал его в реальность, заставляя бороться и отстаивать себя. Это было так странно, но в то же время ощущалось дьявольски правильно.
Ал пришёл с восходом солнца, что было просто поразительно, учитывая, что его никто не будил. Сонный, растрёпанный и прилично помятый, он выглядел до ужаса мило и в то же время сурово. Окинув их на мгновение смягчившимся жалостливым взглядом, Дамблдор взмахнул палочкой, заставляя пару вёдер, ящик бутылок моющего средства и кучу тряпок материализоваться в центре спальни. С трудом сдерживая зевоту, он тихо заговорил:
— В общем, воду знаете, как достать, задача — убрать весь дом, лично прослежу и потом проверю.
Геллерт начал было спорить и пытаться умилостивить Альбуса шоколадным мороженым с шоколадной же крошкой, но безуспешно.
— А потом, — продолжил Дамблдор, но не сдержался и зевнул, — то же самое с домом Батильды. А потом, — Гарри мысленно проклинал Гриндевальда за дурацкие идеи и себя за наивность, — будете развлекать близнецов. Вероятно, за один день не управитесь.
Заметив, как брови Геллерта изогнулись в удивлении, Альбус коварно усмехнулся.
— Без магии, естественно, дорогой.
Развернувшись в проёме, он помедлил.
— И Лер, — бросил Альбус через плечо, — я хочу мороженое. Шоколадное, как ты и говорил.
И он ушёл спать, на прощание помахав рукой и премило улыбнувшись, оставив Гриндевальда кипеть от злости, а Гарри… ну, в принципе, тоже кипеть от злости, только вот его злость была направлена на Геллерта.
— Геллерт, — улыбнувшись, тихо позвал он.
— Гарри, — так же убийственно вежливо отозвался тот.
— По окончании это ведро окажется у тебя на голове.
Гриндевальд усмехнулся и, подойдя и склонившись к уху Гарри, горячо прошептал:
— А другое — у тебя.
Ручная уборка шла медленно, но если Гарри к ней в некоторой степени всё же привык, то Гриндевальд определённо ни разу в жизни даже тряпку в руках не держал. Гарри ехидно обзывал его белоручкой, за что не раз получал мокрой тряпкой то по пояснице, то по рукам. К тому времени, как проснулся Ал, была убрана, дай Мерлин, только половина дома, да и та — лишь часть жилой его части, которая, в общем-то, была не так уж и захламлена. С Дамблдором, теперь уже окончательно проснувшимся, бодрым и полным сил, чего нельзя было сказать о Гарри (ночь без сна сделала своё дело, хотя Геллерт выглядел как всегда безразличным и холодным, будто сон ему вовсе и не был нужен), работа пошла быстрее, потому как он пресекал все ненужные споры и разговоры. Кажется, он даже наслаждался всем этим действом, раскинувшись в кресле, поедая всё-таки где-то взятое Геллертом мороженое и лениво наблюдая за стоявшими на стремянках любовниками. Шальная мысль, что это, пожалуй, было для Ала чем-то похожим на ток-шоу, так любимые тётей Петунией, только вживую, заставила Гарри рассмеяться и тем самым привлечь к себе внимание. Но мало того, что Альбус наблюдал, так он ещё и командовал, и придирался, оценивая их работу, и то и дело гонял из одной комнаты в другую. Геллерт постоянно бурчал, что не нанимался работать домовиком и вообще ожидал, что хоть в этом доме найдёт тепло и уют, а не хладнокровную эксплуатацию. Ал смеялся и «подбадривал», обещая, что в его собственном доме всё будет совсем по-другому.
К дому Батильды они, уставшие и грязные, подошли уже вечером, когда в воздухе витал приятный сладковатый запах трав и пыли, а солнце светило прямо в глаза, окрашивая мир в золотые краски. Ал не стучал — просто отворил дверь, предлагая им пройти внутрь и немедленно приступить к делу. Геллерт, в очередной раз пробурчав что-то нелицеприятное, принялся за потолок, не дав Гарри даже подумать о том, чтобы притронуться к росписи.
Время тянулось медленно, Ал рассказывал Гарри сказки барда Бидля, немного жутковатые, но чем-то очаровывавшие — чего только стоило одно «Волосатое сердце колдуна»! Геллерт был погружён в свои мысли, не замечая, кажется, ничего вокруг. Поначалу Батильда не появлялась, и к Поттеру начали закрадываться мысли, что она вообще могла ничего не знать об этой задумке Дамблдора, но ближе к ночи она пришла, о чём-то пошепталась с Альбусом, ехидно поглядывая на племянника и Гарри, и снова скрылась, вернувшись, по-видимому, к своему писательству.
Наконец, Дамблдор смилостивился, разрешив закончить уборку с помощью магии, и даже немного помог, за что получил благодарную, полную раскаяния улыбку Гарри и одностороннюю усмешку Гриндевальда, словно говорившую «я же знал, что ты не сможешь спокойно смотреть на мои страдания».
Когда всё было кончено и они вышли на улицу, дуновение прохладного ночного ветра показалось глотком новой жизни, свежим и таким долгожданным. Уже стемнело, время перевалило глубоко за полночь, серо-сизое небо отражало настроение каждого из них, кроме Ала, который был вполне удовлетворён и не испытывал ни капли сочувствия или жалости.
Гарри выгнулся и откинул голову назад, разминая затёкшую шею и затёкшее всё. Всё болело. То есть действительно всё, даже то, что, по идее, не должно было. За выходку Геллерта, в которой ему волей-неволей пришлось принять участие, Альбус наказал их очень сурово.
— Бодрее, Эванс, — усмехнулся Гриндевальд, дразняще выгнув бровь и озорно сверкая глазами. По всей видимости, к нему вернулось ядовито-ироничное расположение духа. Что ж, хоть к кому-то. — Всё не так уж и плохо. В сущности, могло быть куда как хуже.
— Хуже? — оскорблённо прищурился Ал, взгляд которого не обещал ничего хорошего.
— Молчал бы, — в то же мгновение пробурчал Гарри. Его злило, что Гриндевальд излучал радость, когда он сам был полностью выжат, словно лимон. Злило, что он, видимо, отделался слишком легко, манерный белоручка. Внезапно взгляд Гарри наткнулся на теперь уже пустые вёдра. Мысленно проклиная себя за то, что забыл, потому как с ведром это выглядело бы намного эпичнее, он направил палочку на Геллерта, окатив того с головы до ног струёй ледяной воды.
Ал смеялся, и Гарри смеялся вместе с ним, потому что не мог не смеяться — до того комично и несвойственно ему самому выглядел Гриндевальд. Вода стекала с волос и одежды, прилипшей к телу, зубы были стиснуты так сильно, что, казалось, слышался их скрип, а пальцы — напряжённо выпрямлены, словно натянутые струны. Он был зол. Чертовски зол. Широко улыбнувшись и разведя руки в стороны, Гарри невинно бросил:
— Я же обещал.
В следующее мгновение реальность смазалась — ледяной холод обжёг кожу, а слух резанул ещё более громкий хохот Дамблдора, согнувшегося от одолевавшего его смеха, и такой же невинный, как до того был у него самого, но на самом деле плохо замаскированный убийственный голос Геллерта:
— Я же тоже.
Гарри снова засмеялся, хотя и было совсем не до того — просто Ал на него так действовал. И в следующее мгновение они с Гриндевальдом, не сговариваясь, одновременно окатили холодной водой Ала. Чтобы отомстить или чтобы успокоить — Гарри ещё не разобрался, но почему-то очень хотелось это сделать, практически до боли. Всё ещё смеясь, но теперь уже будучи мокрым, как и они, Альбус выпрямился и подошёл к ним. Гарри опасливо покосился на Геллерта, мысленно укоряя и сетуя, что теперь их ждала ещё одна выволочка, но Дамблдор лишь взъерошил ему волосы и всё ещё с нотками веселья в голосе позвал их домой.
На втором этаже Геллерт, то ли спутав, то ли всё ещё считая, что нельзя, то ли и вовсе обидевшись на Ала, никого не спрашивая и ни с кем не разговаривая, направился в комнату Гарри и буквально повалился на кровать, даже не удосужившись высушить себя. Ал, увидев это, удивлённо и озадаченно приподнял брови, но тут же расслабился. В сущности, это было к лучшему. Они хотя бы относительно ладили.
— Ал.
Альбус обернулся. Гарри стоял, прислонившись спиной к стене, и премило улыбался, чуть-чуть закусив губу. Дамблдор приблизился вплотную, улыбаясь в ответ и опаляя кожу дыханием.
— Хочешь присоединиться ко мне? — ласково огладив щёку Поттера, практически промурлыкал он.
Гарри перехватил его руку и слегка поцеловал пальцы, медленно и тягуче, плавя Ала в нежности и немного извиняясь.
— Нет, пожалуй, изгнанникам лучше держаться друг друга, — едва слышно проговорил он. — И не досаждать своим присутствием честным людям.
— Ах, вот как, — Альбус тихо рассмеялся. — Ну что ж, а если изгнанники перестанут быть таковыми?
— Но изгнанники ещё не понесли должного наказания.
— Всякое наказание можно отменить.
Широко, но удивительно невинно улыбнувшись, Гарри прижался к Алу всем телом и посмотрел на него снизу вверх, постаравшись состроить щенячий взгляд.
— Так ты нас прощаешь?
Сработал этот взгляд или нет, он не знал, но склонялся всё же ко второму, потому как чувствовал себя до ужаса глупо. И, скорее всего, Ал просто сжалился над ним, тяжело вздохнув и прошептав:
— Как я могу не простить, когда ты так просишь.
Мгновенно просияв, Гарри подался вперёд, быстро целуя Альбуса в уголок губ, и так же стремительно отстранился, скрывшись за дверью спальни и бросив на прощание:
— Но спать я всё же буду в своей кровати!
Альбус, уже прилично возбуждённый, недовольно застонал, прислонившись лбом к закрытой двери. Это было жестоко, чёрт, очень жестоко, потому что он уже успел предвкусить это долгожданное чувство, не покидавшее его весь день. Горько рассмеявшись, он ответил, тем не менее сильно сомневаясь, что был услышан:
— Лер на тебя плохо влияет. Просто ужасно.
Он устало поплёлся в спальню, по дороге стаскивая с себя одежду и досадуя о своей незавидной участи — два любовника, а удовлетворять себя приходится самому в ванной. Ну да, он сам обрёк себя на это, и что? Это же они были виноваты. Только вот страдал сейчас почему-то он, Ал.
Приняв душ, уняв досаду и сняв напряжение, Альбус вернулся к спальне Гарри. На его стук никто не ответил, поэтому он уверенно толкнул дверь, заходя внутрь.
Они спали. Оба. Грудь каждого мерно вздымалась, они выглядели умиротворёнными, спокойными и безмятежными. Мокрые, грязные, уставшие, по-прежнему сохранявшие видимость вражды, но тем не менее спавшие сейчас в одной постели, пусть и по разные стороны барьера из подушек. Заклинанием Ал высушил обоих (не хватало ещё, чтобы заболели) и с нежностью, затопившей всё его существо, укрыл одеялом. Действительно, на них невозможно было злиться хоть сколько-нибудь серьёзно.
* * *
Гарри проснулся от внезапно оказавшихся под головой рук, а не подушки, как то должно было быть, и беспокойного шёпота с примесью раздражения. — Ну подвинься, Лер, — это, несомненно, шипел Ал, стараясь спихнуть тушку Гриндевальда с кровати. — Ал, отстань, у тебя своя кровать есть, ещё рано, какого чёрта ты вообще поднялся, — сонно бурчал в ответ тот, отбиваясь подушкой, которую стащил у Поттера. — Сейчас мне нужна именно эта кровать, — упрямо продолжал Дамблдор, не оставляя своих тщетных попыток. — Тогда скинь Эванса, он мелкий, это будет куда как легче и забавнее. — Я сейчас тебя пну, — хриплым со сна голосом начал Гарри. — Будет очень больно. — Ну извини, просто я реалист. — Гарри! — Гриндевальд! — зашипел Поттер, почувствовав, что колено уже упирается ему в спину. — Гарри, — Ал присел на край кровати, всё настойчивее требуя к себе внимания. Мысленно выругавшись, Гарри сел и принялся шарить руками по тумбочке в поисках очков. Альбус, улыбнувшись, мягко водрузил их ему на нос. Гарри заморгал, фокусируя взгляд на улыбавшемся Дамблдоре. Улыбавшийся, да. Это было странно — Ал никогда не улыбался в такую рань. Обычно спал, изредка — зевал и заедал горе в виде раннего подъёма сладостями, но улыбался — никогда. Его размышления были прерваны мягким коротким поцелуем и последовавшим за ним шёпотом: — С днём рождения, Гарри. Гарри широко улыбнулся, плавясь в тёплых и нежных объятиях Ала. Он не забыл, но и афишировать это событие не собирался, а мысли о том, что Дамблдор мог помнить, у него даже не возникало. Но это было приятно, очень, безумно приятно, и он чувствовал, как счастье медленно переполняет его, как хочется взлететь или, может быть, станцевать, или даже попрыгать, словно ребёнок, — тогда бы он точно был похож на Руди. Но он лишь сильнее сжал Альбуса в объятиях, вкладывая в них всю свою благодарность и любовь. — Да-а, Эванс, с днём рождения, — куда-то в подушку пробурчал Гриндевальд. Гарри хмыкнул, в мгновение повеселев, хотя и не понимал, что в этом было такого смешного. Момент был разрушен, Альбус нехотя отстранился, на его лице читалось явное сожаление. Замахнувшись одной из подушек, он обрушил её на голову Геллерта, причитая: — Ты даже не знал! Но всё равно влез, куда не просили! Ты, вредный, упрямый, несносный, испорченный… Каждое слово он сопровождал новым ударом, делая таким образом большие паузы. Наконец, Геллерт сел, отнял у Ала подушку и, бросив её в дальний угол спальни, перехватил его руки. — И любимый? — усмехнувшись, от чего на щеке образовалась ямочка, он выгнул бровь в своей излюбленной манере. — И любимый, — тяжко и смиренно вздохнул Альбус, тем не менее строго добавив: — Хватит портить такие моменты. — Я спас Эванса, дав ему шанс свободно дышать, между прочим. Правда ведь, Эванс? Они оба обернулись к Гарри, который всё это время трясся, уткнувшись лицом в подушку и беззвучно смеясь. Ал застонал, откинувшись назад, и мученически простонал: — Вы оба невыносимы. Несносны. Неуправляемы. В ответ на это Гриндевальд, нависнув над ним и загадочно сверкая глазами, таинственно проговорил: — Мы — твоё проклятье, предназначенное тебе самой судьбой. — Почему проклятье? — озадачился Альбус. — Хочешь сказать, я проклят? — Все мы так или иначе прокляты, — Геллерт сел и безразлично пожал плечами. Гарри пригляделся к нему. Ему действительно было всё равно, будто то, что он говорил, было обыкновением. Будто они вели эту беседу уже несколько часов кряду и сейчас был подведён итог, гласивший: «Всё, ребят, расходимся, мы прокляты, пошли спать». Так странно. — Ну не знаю, я не согласен, — Альбус тоже сел и скрестил руки на груди. — Думаю, сама жизнь — это дар, и всё, что у нас есть, — тоже дары. Судьбы, богов или кого там ещё. Потому что, если это проклятье, можно представить, что нас нет друг у друга, что-то вроде жизни без этого проклятья. Стали бы мы от этого счастливее? Свободнее? Увереннее? Ведь, по идее, без проклятья мы должны чувствовать себя лучше, разве нет? Так что, Лер, было бы тебе лучше без меня? — Ал, тихо, — Геллерт взял его руки в свои и сильно сжал. — Нет, конечно же, не говори откровенных глупостей. — Вот видишь. И я не был бы счастливее без тебя, — тихо отозвался Дамблдор и повернулся к Гарри. — И без тебя, Гарри. Альбус, довольный и почти мурчащий, словно кот, улёгся на кровать, похлопал по обеим сторонам от себя, приглашая их лечь рядом. Было неудобно и тесно, но Ал чувствовал себя счастливее всех людей на свете вместе взятых. Это было невероятно — чувствовать, как Лер самыми кончиками пальцев оглаживает его ладонь, наверняка вырисовывая знак Даров, как Гарри теснее прижимается к его боку, а непослушные волосы щекоут нос, как родные и любимые запахи перемешиваются в один. Запах счастья, семьи, дома… — А у меня завтра тоже день рождения, — неожиданно даже для самого себя оповестил Альбус. Возможно, он хотел лишь подумать об этом, но вышло вслух. — Мы знаем, Ал, — засмеялся Гарри. Как-то непроизвольно вышло у него это «мы». Но с другой стороны, Гриндевальд ведь всё равно знал, так что да, они знали. — Я знаю, что вы знаете. Так к чему я веду, — Альбус пустился в рассуждения. — Если судьба есть и она дарит-таки подарки, то, может, ты — мой подарок, Гарри? — А я, видимо, прохожий с улицы, — тут же недовольно проворчал Геллерт. Дамблдор засмеялся. — Нет, что ты, милый. Ты, наверняка, и есть судьба. Щедрая, благосклонная и необычайно добрая. — М-м, да, я такой, — Гриндевальд ухмыльнулся и скосил дразнящий взгляд на Гарри. Альбус же тем временем продолжал. — Или наоборот, я — твой подарок. — С каких пор ты веришь в судьбу, предначертания и всё такое? — с улыбкой спросил Поттер, перевернувшись на живот и с интересом наблюдая за Альбусом. Тот на мгновение задумался, выглядя чрезвычайно сосредоточенным и серьёзным. Геллерт тоже с интересом следил за ним. — Ну, да, — глубокая морщина пролегла меж бровей Дамблдора. Смотрелась она чудовищно непривычно, была совсем не к месту и лишь портила прекрасное, всегда такое радостное и сияющее лицо Ала. — Ты прав. Всё это глупости, и мы сами строим свою жизнь. Правда ведь? — он поочерёдно посмотрел на обоих. Геллерт кивнул. — Конечно, Ал, — мягко улыбнулся Гарри. На душе у него было тревожно. Нет, кошки не скребли, но какая-то дикая тоска сковала сердце. Судьба или не судьба, но не здесь он сейчас должен был быть, не в объятиях Ала, не в одной постели с Геллертом, не в этом веке, не в этой жизни, но. «Но». Он не знал, что скрывалось за этим «но», но там определённо что-то было. — А теперь пойдёмте есть торт! — радостно оповестил Ал, даже подпрыгнув от предвкушения на кровати. — Шоколадный, со взбитыми сливками и кусочками фруктов. Вам понравится.* * *
Совы прилетели в тот самый момент, когда Ал подносил ложку с кусочком торта ко рту. Разочарованно посмотрев на почти нетронутый торт, на пару сов, яростно бившихся в оконное стекло, снова на торт и снова на сов, он разочарованно поставил тарелку и пошёл открывать окно. Птицы по-хозяйски впорхнули в столовую, собравшись было приземлиться на стол, прямиком рядом с действительно шикарным и вкусным даже на вид тортом, но Дамблдор не позволил. Гарри наблюдал за всей этой картиной, тихо посмеиваясь, изо всех сил удерживая себя от громкого взрыва хохота. Геллерт казался невозмутимым и всё так же неторопливо потягивал кофе (от торта он наотрез отказался, предпочитая «попробовать его с чьих-нибудь губ». Не уточнялось, с чьих именно, но было вполне ясно), но Поттер видел, как он то и дело прикусывает щёку, сдерживая ехидную улыбку. Закончив воевать с птицами и забрав-таки у них письма, Альбус, уже прилично растрёпанный и рассерженный подобным нахальством, выпроводил их в окно, даже не отблагодарив, что совсем было на него не похоже. Но с другой стороны, ни одна сова до этого не смела зариться на его торты. — Что там? — полюбопытствовал Гарри, заглядывая Алу через плечо. — Список учебников для Эбби и результаты наших экзаменов, — глухо откликнулся тот. Гарри заметил, что руки его мелко дрожат от внезапно охватившего волнения, и спросил: — Ал, всё в порядке? Дамблдор качнул головой, силой воли унимая дрожь. — Да, — не сразу отозвался он. — Да, всё в порядке. Он протянул Гарри его конверт и отвернулся, вскрывая, по-видимому, свой. Поттер бросил обеспокоенный взгляд на Геллерта. Тот пожал плечами — «это Ал, ты же знаешь, тот ещё пай-мальчик, оценки, мнения и всё такое», но всё-таки лениво поднялся с места и подошёл к Дамблдору. Гарри немного расслабился. Уж в чём-чём, а в том, что касалось Альбуса, на Гриндевальда можно было положиться. С долей безразличия Гарри вскрыл свой конверт. Становиться аврором теперь не имело никакого смысла, да и не хотелось, в общем-то, а перспектив было — раз… и раз. Всю жизнь проработать в кафе, бок о бок с вечно ворчащей Лидией, состариться и умереть, как все нормальные люди. Хотя кого он обманывал, когда это он был нормальным. Трансфигурация, Зельеварение и Гербология — «Выше ожидаемого», Чары и Защита от тёмных искусств — «Превосходно». Что ж, в принципе, вполне ожидаемые и закономерные результаты, правда, в Зельеварение, несмотря на довольно-таки неплохие оценки в течение года, всё ещё как-то не верилось. Что касалось их общего с Алом проекта — за который они, к слову, получили десять баллов из десяти, — тут Гарри снова одолела досада: воспоминание было не из приятных, а уж мысль о впустую потраченных силах, нервных клетках и времени и вовсе угнетала. — Ал, можно выдохнуть, я не так уж и плох, — горько усмехаясь и комкая в руке бумагу, он обернулся к Дамблдору, который стоял неподвижно, уставившись в свой пергамент и, казалось, глядя в одну точку. — Ал? — Ты только посмотри на него! — вместо него ответил раздражённый Геллерт. — Одиннадцать «Превосходно» и одно «Выше ожидаемого», а он раскис! Ал, — он снова повернулся к Дамблдору. Приподняв его голову за подбородок, заставляя таким образом заглянуть ему в глаза, Гриндевальд уже спокойнее заговорил: — Перестань заниматься самоуничижением. Ты гений, Ал, ясно? Гений. Жалкая оценка по Нумерологии ничего не значит, к тому же «Выше ожидаемого» — прекрасный результат, тогда как многие дегенераты получили «Тролль». Альбус криво усмехнулся. — Ну спасибо, любимый, за сравнение. — Перестань, ты же не хочешь, чтобы я злился, — в ответ на такое Альбус лишь приподнял бровь. — Ладно. Хорошо, — Геллерт стиснул зубы. — Ты же не хочешь испортить наверняка прекрасный вкус торта мрачным настроением. На этот раз Дамблдор засмеялся. — Ты прав, — сильно обняв Гриндевальда за шею, он горячо зашептал ему на ухо: — Спасибо, Лер. Что бы я без тебя делал. — Вероятно, заедал бы такое горе тортом, а то и двумя, — съязвил тот, теснее прижимая его к себе. — Вероятно, — эхом отозвался Альбус. Гарри чувствовал себя лишним. Уже в который раз сказка рассыпалась разноцветными острыми осколками, впивавшимися в кожу, оставив его наедине с реальностью. Вот он, их мир, гармоничный, целый, один на двоих, где он определённо был лишним. Ох, Мерлин, ну зачем он остался в прошлый раз? И в позапрошлый? И во все предыдущие? Зачем он раз за разом по доброй воле душил себя и свои чувства, потому что так было правильно — по крайней мере, в его мазохистском представлении и видении мира? Гарри опустил взгляд в пол, предпочитая рассматривать паркет, нежели лицезреть это. Глаза жгло, но не настолько, чтобы признать, что ему было больно это видеть и стоять при этом отдельно. Это было правильно, да, так и должно было быть, с чего бы ему страдать. — Гарри, — слегка надтреснутый голос Ала разбил повисшую тягучую тишину. — Ты что-то говорил. Поттер несколько раз моргнул, прогоняя резь в глазах, и поднял голову, растянув губы в болезненной улыбке. — Нет, ничего. Это не имеет значения, не обращай внимания. — Что? — Дамблдор обеспокоенно нахмурился. — Ох, Гарри, мой милый, глупый Гарри. Гарри с долей горечи усмехнулся. — Ну спасибо, Ал, — голос, этот чёртов предатель, дрогнул, заставив щёки адски гореть от нахлынувшего чувства стыда. — Иди сюда, иди к нам, Гарри, — мягко позвал Альбус, протянув к нему руку. Гарри не собирался снова проявлять слабость, он должен был быть непреклонным и независимым, сильным и хладнокровным, но радость, счастье, надежда, желание быть нужным, любимым и оберегаемым в очередной раз взяли своё. Он проклинал себя, мысленно сравнивая с тринадцатилетней влюблённой девчонкой, волочившейся за популярным квиддичным игроком (или одной из тех девиц, что в своё время преследовали его самого), но ничего не мог с собой поделать. Ноги, не слушаясь, сами направились к Дамблдору и Гриндевальду, руки собственнически обвили их, да так, что расцеплять эти объятия пришлось бы приложив огромные усилия, а голова спокойно и так уютно пристроилась на плече у Ала, что всё было до боли гармоничным. Даже мыслей вроде «о Мерлин, что я делаю, зачем я обнимаю Геллерта Гриндевальда, он же меня ночью подушкой за это придушит» не возникало. А уж когда Геллерт обнял его в ответ, на удивление мягко поглаживая ледяными пальцами шею, все зачатки сомнений и вовсе завяли. Неужели он мог думать, что что-то, помимо этого, было правильным? Что за вздор! Правильно было вот так — без ругани и скандалов, рядом с Алом и — да, чёрт побери — Геллертом. Правильно было сейчас. Остальное не имело значения.* * *
Остальное имело значение. Очень многое имело значение, помимо его детских мечтаний о любящей семье. Друзья, война, хоркруксы, битва с Волдемортом… что там ещё было в списке? Гарри прислонился лбом к холодному стеклу. Ночь была безлунной, и от этого звёзды казались ещё ярче. Россыпь белых искр на чёрном фоне. Каждая — его невыполненный долг. Слишком многое скрывалось за тем «но». Обязанность, честь, пророчество. Возможно, смерть, ну да мелочи, что там. Наследство, прощение и прощание, снитч. Сплошные загадки. Неприглядное будущее-настоящее, забиравшееся иглами под кожу. Тоска, горькая, но уже тупая и совсем не ранившая. Одряхлевшая и обветшавшая, подпитываемая скорее воспоминаниями, чем реальными чувствами. Он не хотел возвращаться в своё время, не хотел снова быть одиноким и нежеланным, вечно всем что-то должным и гонимым пробиравшими до костей ветрами. Он не хотел возвращаться… куда? Домой? Даже язык больше не поворачивался назвать то место домом. У него там никогда не было дома, никогда и не будет, если он вернётся. Если вернётся. Теперь мысль об этом не радовала, совсем даже наоборот. Что делать? Что делать с этим «но»? Что он вообще мог сделать, чёрт побери? Ведь он пытался, на самом деле пытался. Даже Альбус пытался — и ничего. Всё было тщетно и бессмысленно, глупые романы, бессонные ночи и душевная близость. Ладно, не всё, естественно, но по большей части. Целый год прошёл. Целый год в девятнадцатом веке, кто бы мог подумать. Целый чудесный год, по странности не уступавший ни одному из предыдущих в его жизни, целый год, полный — хоть раз за всё время его существования! — радости и счастья. Да будь он проклят, этот мир, который слишком много требовал для своего спасения. Слишком много — жизнь одного-единственного Гарри Поттера. Слишком много. С каких пор его жизнь стала хоть что-то стоить? — Эй, Эванс. Гарри обернулся. Гриндевальд, какая неожиданность. — Ал начинает волноваться. «Ал, — горько думал Гарри. — Милый, милый Ал, постоянно переживает и волнуется за меня, словно я фарфоровая статуэтка, такая хрупкая, что даже за водой один сходить не в состоянии». «Ага, — некстати вмешался внутренний голос, которого он не слышал уже довольно долгое время. — Однажды ты вон, в туалет пошёл, а вернулся перепачканный кровью василиска, а ещё один раз…» Усилием воли Поттер заставил его замолчать. — Просто он любит тебя. Геллерт оказался пугающе близко за такой короткий промежуток времени. Гарри испуганно взглянул на него, пытаясь за считанные мгновения вспомнить всё, чему его учил Снейп на уроках Окклюменции, и выстраивая некое жалкое подобие ментальных щитов. Гриндевальд тихо рассмеялся, хотя взгляд его оставался серьёзным. — Я не читал твои мысли, — глухо обронил он. — Просто это естественно. — Что? — всё ещё несколько подозрительно спросил Поттер. — Я же тоже иногда бываю на твоём месте, вообрази. Конечно, я не так неуклюж и хлипок… ну да сейчас не об этом. Он подошёл совсем близко, так что Гарри мог чувствовать тепло его дыхания. Целое мгновение, растянутое в вечность, Геллерт что-то пытался найти в его взгляде, выражении лица, скованных от усталости и напряжения движениях, но, видимо, так и не смог. — Что тебя беспокоит, Гарри? — напрямую спросил он. Поттер криво усмехнулся, и Гриндевальд, словно разбитое зеркало, отразил эту усмешку, перенятую у него. — Я не вижу своего будущего. — Ты не одинок в этом, полагаю, — Геллерт выгнул бровь. — Помнишь, о чём мы говорили днём? Судьбы нет, и мы сами строим свою жизнь. Так построй своё будущее, зачем тебе его видеть и уж тем более ждать или надеяться, что оно когда-нибудь наступит? Гарри передёрнул плечами. — Проблема как раз в том, что раньше я знал, что меня ждёт, — он нахмурился. Объяснение без посвящения в подробности было подобно описанию слепому цветов. — А сейчас я мало того, что запутался, так и не могу ни на что повлиять. — Решения находятся, не всегда сразу, но всё же, — после недолгой паузы ответил Геллерт. Гарри показалось, что сделал он это скорее для того, чтобы последнее слово осталось за ним. После минутного молчания он продолжил: — Но всё же тебя это продолжает беспокоить. — И будет, пока не найдётся решение. Пока я его не найду. — Пока мы его не найдём, по всей вероятности. Гарри коротко улыбнулся. Снова повисло молчание, оба были погружены в свои мысли, недоступные другому. — Гарри. — Геллерт. — Всё будет хорошо. Вроде так принято говорить, да? — Чёрт, да ты ведь ничего не смыслишь в утешениях, да? — ехидно, но горько усмехнувшись, кольнул Гриндевальда Гарри. — Ну извини, по этой части у нас Ал, — развёл тот руки, оскалившись в ещё одной односторонней усмешке. Быстрый короткий поцелуй вывел Гарри из равновесия, заставив все непрошеные мысли вылететь из головы. Геллерт целовал жёстко, кусая губы и больно впиваясь пальцами в плечи, что контрастировало с поцелуями Альбуса, как лёд с пламенем. Пол поплыл под ногами, плавясь и превращаясь в предательски неверное нечто, а воздух полностью вышибло из грудной клетки. Одно лишь мгновение — и такое безрассудное состояние эйфории было обеспечено. Гарри помотал головой, прогоняя головокружение, а Геллерт уже тянул его за руку, коротко обронив: — Идём, Ал уже заждался. Гарри бросил последний взгляд на чёрное в мелких точках звёзд небо за окном, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он что-нибудь придумает, обязательно. Он сделает всё возможное, чтобы положить конец войне и Волдеморту. И он будет счастлив. Слишком многим он теперь дорожил, чтобы отдавать это за бесценок или даже за самые дорогие богатства мира. Он костьми ляжет, но будет, чёрт побери, счастлив.
