Часть истории

Give me all your love now 'Cause for all we know We might be dead by tomorrow

(Подари мне всю свою любовь сейчас, Ведь, вопреки тому, что нам известно, Уже завтра мы можем быть мертвы.)

SoKo — We Might Be Dead By Tomorrow

      Ночь на крыше международного магического борделя, расположенного где-то на полуострове, поделенном между Данией и Германией (да что уж, Гарри просто безумно нравилось, как это звучит), стала тем тёплым воспоминанием, которое удерживало его на плаву, когда казалось, что так тщательно налаживаемая на протяжении долгого времени жизнь катится в бездну. Именно воспоминания о той ночи заставляли верить, что плохие времена — это лишь этап, который вскоре кончится, и всё вернётся на круги своя. Но силы Гарри были на исходе, а плохие времена не собирались кончаться, и всё было не сказать чтобы розово и радужно. Впрочем, чего он и ожидал.       К огромному удивлению обоих — и Геллерта, и Гарри, — Ал вернулся на пасхальные каникулы почти вовремя, однако никакой радости его приезд не принёс. Альбус был холоден и сдержан, как никогда прежде, но делал вид, что всё в порядке. Выходило это у него из рук вон плохо. Он ничего не говорил, но за него говорило его поведение, и это злило Гарри, и раздражало, и вводило в ступор, а ещё — безумно угнетало. Они стали реже ужинать вместе, проводить вечера и разговаривать, каждый существовал в какой-то своей реальности. Казалось, что-то отталкивало их друг от друга, точнее, что-то отталкивало Альбуса от Гарри, как бы тот к нему ни тянулся. Роль буфера, которая до этого безраздельно принадлежала Дамблдору, теперь перешла к Геллерту, но справлялся он с ней… точнее сказать, с ней он не справлялся. Да ещё и дом превратился в сплошное минное поле: между Геллертом и Аберфортом всё было отнюдь не гладко, и напряжение нарастало, казалось, на пустом месте — по крайней мере, Гарри не видел для этого объективных причин. Он задавался вопросом: когда же наступил тот переломный момент, после которого всё пошло прахом? Ведь только недавно он был счастливейшим человеком во всём мире, упоённо целовал одного из самых красивых (нет, серьёзно, вполне объективно) людей в его жизни и думал, что жизнь эта просто не может быть лучше, где-то в глубине души всё же надеясь, что лучше может быть и будет, но…       На четвёртый (пятый? Шестой? Дни были похожи один на другой, и он уже давно сбился со счёта) день Гарри проснулся посреди ночи и обнаружил, что находится в спальне совершенно один. Часы показывали далеко за полночь, и ему совершенно не нравилось, что Ала и Геллерта где-то там носит, как листики ветром. Укутавшись в одеяло, он вылез из кровати и поплёлся вниз. Пол холодил босые ноги, и отчего-то волосы на затылке становились дыбом. Гарри изо всех сил пытался подавить неприятное предчувствие, но всё было тщетно. Внизу горел тусклый оранжевый свет, уже на лестнице послышались тихие голоса Геллерта и Альбуса. Гарри замер, не решаясь показаться им… но да, так и быть, скрывать от самого себя было бесполезно и глупо: он подслушивал.       — Разве ты не видишь, что он просто пытается всё испортить? — в голосе Гриндевальда звучало раздражение.       Гарри нахмурился. О чём это он? Не о нём ли, часом? Но почему? Всё же было хорошо, он действительно смог найти общую линию поведения с Геллертом и даже больше того…       — Да ну? И зачем ему это, интересно?       — Не будь наивным, Ал. Он эгоистичный вредный ребёнок, который не может смириться с тем, что не является центром мироздания. И как любой эгоистичный ребёнок, он готов сломать всё, что дорого родителям, разрушить весь мир, если понадобится, чтобы привлечь к себе внимание.       — Я ему не родитель, — Ал фыркнул. Гарри не смог сдержать улыбку: пожалуй, впервые за эти дни Альбус был прежним: непосредственным, раскованным и естественно-открытым.       — Не притворяйся, ты прекрасно понимаешь, о чём я.       — Да ну? Я же наивный, откуда мне знать. Потрудись объяснить, — в голосе Альбуса звучала совсем не свойственная ему ирония.       — Хорошо, — Геллерт шумно выдохнул, будто пытался усмирить свой гнев и взять себя в руки. — Ты не мог не заметить, что твой брат не любит… нет, даже не так, что он ненавидит Гарри по вполне очевидным любому, кто приглядится ко всей этой ситуации, причинам.       — Это по каким же?       Гарри, словно заворожённый, спустился на пару ступенек вниз, чтобы хоть краешком глаза увидеть, что там происходит. Прикрыв глаза, Гриндевальд молчал, устало потирая переносицу. Он не хотел говорить лишнего, изо всех сил сдерживал себя, чтобы не совершить сгоряча какую-нибудь необратимую ошибку, но Альбуса было не остановить.       — Договаривай, Геллерт. Ты же не привык обрывать мысль на середине, не так ли?       — Твой брат…       — Ты удивишься, но у него есть имя.       — …ненавидит Гарри из-за того, кто он. Из-за того, кем он не является. Из-за его нечистокровности.       Гарри словно молнией ударило. Он стоял в ступоре, не в силах сформулировать ни одной связной мысли, а Альбус тем временем продолжал:       — А ты сам? Нет-нет, подожди, — заметив, что Геллерт собирается возразить, Ал жестом остановил его. — Не ты ли, Лер…       — Это, — перебив, отчеканил Гриндевальд, — совсем другое дело. Тогда была другая ситуация, другие времена, так что не надо всю вину сваливать на меня.       — Легко сказать, что всё изменилось… Но ладно, дело даже совсем не в Эбби.       — О, правда, — Гарри физически чувствовал сарказм, разливающийся в воздухе, как густая патока. — А мне казалось, мы говорим именно о нём.       — Ты говоришь о нём, но Аберфорт прав, проблема в Гарри. Слишком много секретов и лжи, слишком много подозрительного, всего слишком много.       — Брось, — Геллерт оборвал его. — Мы все тут не пай-мальчики из частной школы, и ты тоже. В каждом из нас есть своя тёмная сторона, и прости, но ты не имеешь права дуться, как мальчишка, из-за того, что тебя что-то не устраивает, не соизволив даже рассказать ему, чем конкретно ты недоволен. Что, если это совершенно ничего не значит? Что, если это связано с его прошлым? Что, если он не хочет, чтобы это затрагивало тебя, потому что там далеко не безобидная ерунда, а он любит тебя слишком сильно, чтобы вываливать на твою рыжую, абсолютно бестолковую голову всё это дерьмо?       У Гарри сердце то бешено колотилось в груди, то падало куда-то в низ живота и поднималось обратно для того лишь, чтобы снова упасть. Он где-то прокололся? Допустил ошибку? Где? Когда? Как? Он ведь… он ведь не делал ничего такого уже очень давно и вовсе пытался отодвинуть ту жизнь и те проблемы дальше, спрятать их за этой, новой жизнью, он хотел этого всей душой, и у него даже получалось… но где, чёрт побери, он ошибся? В голове крутились десятки мыслей, но казалось, что ни одна из них не принадлежит ему.       — Я…       — Ты, Ал. Ты взрослый человек, так веди себя по-взрослому. Либо решай проблемы открыто и не мучай Гарри своим равнодушием и отстранённостью, либо прекрати это ребячество, смирись с тем, что тебя не устраивает, и продолжай жить так, как жил раньше, не пытаясь отыскать в каждой мелочи скрытый смысл.       Скрытый смысл? Что? Мерлин всемогущий, да что происходит?       — И Мерлина ради! — продолжал Геллерт. — Перестань слушать всё, что льёт тебе в уши твой драгоценный братец! Аберфорт та ещё змея, если ты не заметил за все те месяцы, на протяжении которых он так услужливо и, конечно же, не в собственных корыстных целях настраивает тебя против Гарри.       — Настраивает меня против Гарри! — явно возмутившись подобной характеристике брата, Альбус негодующе всплеснул руками. — И конечно именно потому, что Гарри ему не нравится! Наверное, сейчас я открою тебе огромную тайну, но и к тебе Эбби особой любви не питает.       Геллерт ядовито расхохотался, но его смех оборвался так же внезапно, как и начался.       — О, поверь, я знаю, но если бы он и против меня попытался тебя настроить… — он покачал головой, дав понять, что Аберфорт явно не самоубийца, чтобы идти на такое. — До такого мальчик ещё не дорос.       Они замолчали, а Гарри… одна часть его полагала, что именно эта сцена — воплощение его худшего ночного кошмара, и как же хорошо, что это всего-навсего дурной сон, другая же отчаянно желала проснуться. Тишину разорвал глухой голос Альбуса:       — Почему ты на его стороне? С каких пор?       — Тут нет ничьих сторон, мистер Дамблдор, мы все в одной лодке.       — Но ты сам, разве ты сам не злишься?       — А должен?       Они замолчали. Гарри хотелось спуститься вниз, выяснить наконец в чём дело, и разобраться с этим раз и навсегда, но тело, казалось, парализовало.       — Единственный, на кого я злюсь, — продолжил Геллерт, — это твой брат. Подумай обо всём, Ал. У тебя есть ночь, чтобы решить, что ты будешь делать дальше.       — Куда ты пошёл, Лер? — голос Альбуса был взволнованным и тревожным.       — Я — спать, а ты остаёшься здесь.       Послышались шаги, Геллерт подошёл к лестнице и, бросив мимолётный взгляд вверх, заметил замершего на ступеньках Гарри. Его взгляд дал тому понять, что этот разговор не был предназначен для его ушей, и Гарри чувствовал себя, как чувствует себя ребёнок, ставший случайным свидетелем родительской ссоры, которая, что ещё хуже, напрямую касалась его самого. Вяло улыбнувшись, будто пытался подбодрить его, Геллерт склонил голову на бок, и Гарри знал, что услышал бы от него, не будь за стеной Ала: «Не влезай, не сегодня, иди спать, завтра будет лучше, всё обойдётся». Но неужели он мог просто оставить всё как есть и спокойно пойти обратно в постель? Да как же.       — Это вообще-то мой дом! — окрик Альбуса заставил его вздрогнуть. Геллерт дёрнулся и прищурился, а затем обернулся, как в замедленной съёмке.       — Великолепно, Ал, — он недобро улыбнулся. — Просто замечательно. Я тогда, пожалуй, пойду к себе домой.       Он бросил быстрый взгляд на Гарри — тот готов был поклясться, что снова уловил его мысли, нет, даже настроение, — и широким шагом направился к двери.       — Нет, Лер, я не это имел в виду. Лер, останься! — Ал выбежал в холл в попытке остановить его, но опоздал: дверь за Геллертом захлопнулась, Гарри даже показалось, что он слышал звон стёкол. — Лер! Чёрт! — Ал ударил кулаком по стене и с удивлением посмотрел на появившиеся на костяшках пальцев ссадины. Но этого, видимо, было недостаточно, и он продолжил бить стену, с каждым ударом повторяя: — Чёрт-чёрт-чёрт!       Когда он обернулся, Гарри его не узнал: было в нём что-то дикое, безумное и жёсткое, будто от прежнего Ала, которого он когда-то знал, не осталось ни следа, а его место занял кто-то чужой. Он выглядел потерянным, Гарри хотелось чем-то помочь ему, но внутренний голос подсказывал, что это не самая лучшая идея. Ал метался по холлу, как зверь, запертый в клетке, то яростно растирая глаза, то запуская руки в волосы, словно пытаясь их вырвать. В какой-то момент он заметил Гарри, и от его взгляда тому стало не по себе.       — В чём дело, Ал? — когда слова сорвались с его губ, он не смог узнать собственный голос.       — Давно ты там стоишь, Гарри? — медленным шагом Альбус подошёл к лестнице и, поднявшись, остановился сбоку от Поттера.       — Достаточно, — Гарри поднял глаза, не собираясь отводить взгляд до тех пор, пока первым этого не сделает Альбус, но тот был намного увереннее его — сейчас и вообще.       — Ты всё слышал.       — И нам нужно поговорить. Я хочу знать, в чём дело, Ал. И впредь, если тебя что-то не устраивает, обсуждай это непосредственно со мной, а не с кем-то ещё. Не с Аберфортом и даже не с Геллертом. Со мной.       — Не сейчас, Гарри, — задев его плечом, Альбус стал подниматься по лестнице. — Поговорим завтра.       — Ал!.. — он обернулся, но тот даже не помедлил.       — Всё завтра, Гарри.       Он чувствовал себя виноватым, хотя толком не понимал, в чём именно был виноват. Был ли вообще? Вероятно, раз всё дошло до… такого.       — Ал, я люблю тебя.       Наверное, он просто отчаялся или выбрал неподходящий момент, потому что ответа не последовало, наверху захлопнулась дверь и затихли шаги. Несколько минут Гарри стоял в растерянности, тщетно прислушиваясь к тишине, но за этим больше ничего не последовало, а он не знал, что делать дальше. Геллерт ушёл, Альбус его ненавидел, и, кроме этих двоих, в этом времени, в этом мире у него никого больше не осталось.       «Соберись, — сурово велел внутренний голос, оказавшийся настолько громким, что казалось, в голове прогремел небольшой взрыв. Гарри поморщился. — Ты, чёртов Гарри Поттер, которому море по колено, победитель Тёмных Лордов, Пожирателей Смерти, василисков, дементоров и сумасшедших преподавателей ЗоТИ, распустил нюни из-за того, что разонравился смазливому красавчику Альбусу Дамблдору?»       «Заткнись».       «Ты не имеешь права потопить нас на такой мелочи, — внутреннее «я» огрызнулось, будто защищаясь от действительно решившего избавиться от него Гарри. — А вот если бы ты…»       Усилием воли отгородившись от всех мыслей, Гарри спустился в гостиную и прилёг на диван. Он думал о том, что же такое мог сделать, что вывело Ала из себя. Ведь сколько Гарри себя помнил, сколько он помнил Альбуса Дамблдора, никогда и ни из-за чего тот не злился так сильно. Ему даже представить злящегося Дамблдора было сложно, поэтому всё произошедшее казалось сущим абсурдом. Где, Мерлин бы всё это побрал, где и в чём он ошибся?!       Проснувшись, Гарри подумал, что что-то не так. Он не помнил, когда и как заснул, но отлично помнил, что было до этого, будто прошло не больше пары-тройки минут. Он прислушался к ощущениям. Было тепло и светло, слышался далёкий и будто бы нереальный звон капели, доносившиеся детские крики и смех, и ощущалось чьё-то присутствие. Открыв глаза, он обнаружил возвышавшегося над ним Ала.       — Я тоже тебя люблю. Держи, — тот протянул ему чашку, от которой поднимался дымок. Гарри сел, предварительно запутавшись в пледе, которого, он готов был поклясться, вчера не было, и забрал чашку, хотя и не было никакого желания пить что бы то ни было. Пальцы обожгло, но он не подал виду и только лишь кивнул. — Прости, я был неправ вчера. Мне не следовало тянуть и додумывать на протяжении нескольких месяцев, а нужно было сразу поговорить с тобой.       — Ты заставляешь меня нервничать, Ал, — Гарри поставил чашку на столик и свесил ноги, пристально глядя Дамблдору в глаза.       — Прости, это всё Лер, он сделал меня параноиком, — Альбус покачал головой.       — Просто начинай.       Альбус кивнул.       — Я нашёл это, — порывшись в карманах, он выудил какой-то смятый клочок пергамента, больше похожий на неудавшийся эксперимент Гриндевальда, и протянул его Гарри. Тот, пристально следивший за этими махинациями, с опаской развернул лист.       «Ты самый большой идиот всех времён и народов, Поттер».       — Я нашёл это в спальне в ту ночь, когда вернулся на рождественские каникулы. Сначала я решил, что это ерунда какая-то, но чем больше я об этом думал, тем более странным всё казалось и тем полнее становилась картинка…       Гарри не слушал. Он пытался, но смысл слов просто не доходил до него. Так вот где он прокололся. Нет, не так, не прокололся. Он просто закопал себя заживо. Сильнее себя в этот самый момент он не ненавидел даже Волдеморта.       «Лги и возмущайся, как дышишь, — шептал внутренний голос, но Поттеру совершенно не хотелось ни того, ни другого. — А что, есть другой выход? Выхода нет».       Не поднимая головы и сверля взглядом листок, исписанный его скачущим почерком, он заговорил:       — У тебя были целые рождественские каникулы, несколько месяцев и последние дни, чтобы выяснить, что это абсолютно ничего не значит, но вместо этого ты решил устроить трагедию и вовлечь в неё своего брата, Геллерта, да кого угодно, но не спросить меня.       Лицо Ала стало каменной маской. Гарри поднялся и заходил по гостиной взад-вперёд, будучи не в силах выдержать его взгляд.       — Мне нужно было оценить и обдумать всё.       — И как, пришёл к каким-нибудь выводам? — он хотел, чтобы его голос в кои-то веки звучал едко, но не вышло.       — Отчасти, — Альбус тоже поднялся и, схватив Гарри за руку, заставил остановиться. — Но ты только что лишь подтвердил мои догадки.       «Вот же…»       — И какие догадки? — сердце забилось чаще, а может, наоборот, остановилось, и теперь лишь мысли хаотично метались в голове, сталкиваясь друг с другом и дробясь на осколки.       — Ты лжёшь. Ты скрываешь. Ты поступаешь странно и опрометчиво и вовлекаешь в это Лера. Ты…       — А, так проблема, оказывается, во мне, а не в глупой бумажке.       — Не я это сказал…       — Чудно, — с трудом вырвав руку из хватки Дамблдора, Гарри не рассчитал силу и случайно задел стоявшую на столике чашку, которая упала и разбилась, рассыпавшись осколками по полу. — Чёрт!       — Не я это сказал, — повторил Ал, теряя терпение. — Но почему бы тебе просто не начать говорить правду, Гарри? Правда — это же так легко!       — Правду? Какую правду ты хочешь узнать, Ал?       Правду. Ему искренне хотелось вывалить эту самую правду на Альбуса — и пусть делает с ней всё, что заблагорассудится, потому что безумно надоело справляться с этой непрошеной ношей самому, но… Но профессор Дамблдор не оставил никаких указаний, и значило ли это, что поддержки Гарри ждать неоткуда? Что он должен поступить правильно? Или поступить так, как хочется? Как подсказывает сердце?..       — Твою правду. Я не хочу винить тебя в том, что… — Альбус сделал шаг навстречу ему, но Гарри отшатнулся и, запутавшись в собственных ногах, ступил прямо в кучу фарфоровых осколков, которые впились прямиком в ступню. Эмоции лишь обострили боль, которая прорезала всю ногу, и превратили её в агонию. Он зашипел, чувствуя горячую кровь, расплывающуюся под пальцами. Неловкое ощущение дежавю сковало его, вытеснив все остальные мысли и чувства. — Гарри…       Альбус бросился было к нему, чтобы помочь, но тот отмахнулся и прикрыл глаза.       — Не смей винить в этом меня, — медленно, чётко выговаривая каждое слово, прошипел Гарри. Чуть позже — а после и из года в год — этот его взгляд будет преследовать Альбуса Дамблдора за каждым поворотом, за каждым неосторожным словом, за каждой опрометчивой мыслью, но сейчас оба они были ослеплены злостью, обидой и взаимными претензиями, чтобы увидеть хоть что-то за всем этим.       — Не будь упрямым глупцом, Гарри.       Они оба замолчали. Альбус чего-то ждал. Гарри пытался справиться с болью и подбирал нужные слова.       — Однажды, — он долго обдумывал то, что собрался сказать, — ты всё поймёшь. Однажды ты примешь решение, которое, надеюсь, дастся тебе нелегко. Не смей винить в этом меня. Не смей, слышишь?       — И как это понимать?       Гарри будто впервые по-настоящему видел ярко-голубые глаза Альбуса Дамблдора, в которых была не привычная теплота, а жёсткость и даже жестокость.       — Понимай как хочешь, Альбус, — Гарри выдохнул. Говорить такое было чрезвычайно трудно, но он чувствовал, как что-то непомерно большое и тяжёлое сваливается с его плеч. — Знаешь, можешь посоветоваться с Аберфортом, Геллертом или ещё с кем-нибудь, можешь всем рассказать, как я разочаровал тебя и не оправдал ожиданий, можешь найти другого избранного мальчика, которым будешь помыкать, как игрушкой, да можешь делать что угодно, а я пойду соберу свои вещи. С меня довольно.       Прихрамывая, Гарри пошёл к лестнице. В голове происходил сумбур. Грудную клетку сдавили железные тиски, и из-за этого сердцу, казалось, совсем не хватало места.       — И куда ты собрался? — Альбус пошёл за ним.       Гарри остановился и, не оборачиваясь, ответил:       — Кажется, я тут задержался. Мы договаривались лишь на пару недель, помнишь?       — О, чудно, — ядовито откликнулся Дамблдор. — Точно, не забудь забрать свои вещи и из моей комнаты.       «Да уж не забуду» — хотел ответить он, но сдержался. И без того было сказано достаточно.       Поднявшись наверх, Гарри закрыл за собой дверь и упал на кровать. Хотелось верить, что всё это было дурным сном, или понарошку, или скоро Ал остынет и всё наладится, но в глубине души он знал, что чудес не бывает и этого тоже не случится. Нога пульсировала от боли, от самой гостиной за ним тянулся кровавый след, но сил на то, чтобы заживить или хотя бы перевязать порез, у него не было. Как и мыслей в голове. Гарри лежал на кровати, раскинув руки в стороны, и просто рассматривал пространство вокруг себя так, как не успел рассмотреть его в самый первый свой раз. Это был огромный мир, в котором, по правде говоря, сочетались целых три: Альбуса, Геллерта и, как ни странно, его самого. В этой спальне никогда не было порядка, несмотря на то, что обитателей тут тоже почти никогда не было. Гриндевальд был творческой и импульсивной натурой, поэтому хаос везде и всюду сопровождал его, Дамблдор — просто ленивцем, который мог не убирать разбросанные рубашки неделями, а Гарри… Гарри в глубине души всё это даже нравилось. Нравился хаос, царивший здесь, и ощущение странности, сопровождавшее его на протяжении нескольких месяцев и уже ставшее привычным и даже привлекательным. Да, именно теперь он готов был признать, что нашёл свой дом, своё место здесь, в 1900, и своих людей в лице Альбуса Дамблдора и Геллерта Гриндевальда. Он признал, и, ну… что ж, лучше поздно, чем никогда, верно? По крайней мере, утешал он себя именно этой мыслью.       Почувствовав, как в бедро вцепились сильные когти, он сел. Фоукс. Склонив голову, феникс смотрел на Гарри так, будто всё понимал. Он сжимал и разжимал когти (ощущение не из приятных, конечно, но Поттер был польщён подобным вниманием и доверием), будто пытался утешить и подбодрить его, как мог, и Гарри был уверен, что, умей Фоукс говорить, непременно сказал бы какую-нибудь банальность вроде «всё будет хорошо» или «всё наладится, дружище, выше нос!».       — Привет, дружок, — Гарри положил руку на шелковистые перья, от которых исходило приятное тепло. — Тебя опять послал Альбус, да?       Фоукс курлыкнул, соглашаясь, и терпеливо уставился на него.       — Ну хорошо, но это только из-за твоего обаяния.       Подтянув раненую ногу, Гарри развернул её ступнёй кверху. Фоукс снова одобрительно курлыкнул. Несколько горячих слёз упало на порез, который через считанные мгновения начал медленно затягиваться. Убедившись, что справился со своей задачей, Фоукс ласково ткнулся клювом в ладонь Гарри и, захлопав крыльями, перелетел на насест. Гарри вздохнул. Нужно было… собираться? Теперь, когда он подумал о ней всерьёз, эта мысль показалась дикой. Да и собственно, собирать-то ему было особо нечего. Рассудив, что следует начать хоть с чего-то, Гарри отыскал чемодан и, раскрыв его, уставился на содержимое.       «Ну, кое-что тут уже есть, — ехидно протянул внутренний голос. — Дело остаётся за малым — найти выход и катиться на все четыре стороны».       Кое-что… Гарри уныло перетряхнул содержимое: смятая одежда, какой-то мелкий хлам вроде билетов, чеков и пары сборников рассказов какого-то не очень известного маггловского писателя, которые Гарри купил в надежде скрасить скуку, но так ни разу и не открыл. И… мешочек со всякими мелочами, о котором он не вспоминал с того самого момента, наверное, как и закинул его в этот самый чемодан. Когда-то этот мешочек был единственным, что у него было. Когда-то он цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Тяжко вздохнув, Гарри присел на край кровати и потянул за шнурок. Там всё было по-прежнему: мантия-невидимка, осколок сквозного зеркала, карта Мародёров и потрёпанный пергамент, который когда-то — Мерлин всемогущий, да сколько же лет прошло с того момента? Неужели меньше двух? А казалось, что целая вечность осталась за плечами, — дал ему гоблин Кхар, альбом с фотографиями, поддельный медальон Слизерина с запиской от Р.А.Б. и ключ от сейфа, который здесь ему совершенно не нужен, письмо профессора Дамблдора и… снитч.       Зачем он хранил это бесполезное барахло? Домой он всё равно никогда не вернётся, так зачем ему этот чёртов ключ от сейфа, который ему даже не принадлежал, этот осколок, в котором он уже не увидит Сириуса, эта безделушка, за которую Дамблдор просто так отдал жизнь, эти листы, исчерченные линиями, исписанные ничего не значащими и знакомыми именами и пустыми извинениями? Он методично бросал всё это: и ненужные книги, и бумажки, и изношенные школьные мантии, и старые рубашки — в металлическую урну, куда Геллерт обычно скидывал смятые листы с неудавшимися рисунками, после чего взмахом палочки поджёг содержимое. Наблюдая за тем, как огонь медленно поглощает бумагу и одежду, как чернеет металл и корёжится пластмасса, Гарри не мог оторвать от этого взгляда.       Он оставил фотоальбом — просто потому, что расстаться с ним было всё равно что оборвать последнюю ниточку, которая соединяла его с прошлым и той, прежней жизнью, родителями, Сириусом, Роном и Гермионой. Возможно, это было ошибкой и его слабостью, но Гарри знал себя слишком хорошо и прекрасно понимал, что этот импульс, этот порыв может стоить ему дорого, что потом он непременно будет жалеть, и, возможно, именно поэтому оставлял себе едва заметную тропинку для отступления. И он оставил карту Мародёров — ещё одну ниточку, которую самонадеянно оправдывал тем, что всё равно рано или поздно вернётся в Хогвартс. И снитч…       Снитч. Именно с него всё началось, все его проблемы.       «Проблемы ли?»       Именно из-за него Гарри свернул с намеченного пути, бросил всё и ринулся непонятно куда.       «Из-за него? А не из-за себя ли?»       И теперь, когда этому всё-таки подошёл конец — до ужаса нелогичный, неправильный, неожиданный и вообще абсурдный, — этот снитч вызывал у Гарри лишь негатив: раздражение, отрицание, неприязнь и даже ненависть. Он искренне хотел бросить его в эту урну, ко всему остальному, что так хорошо и стремительно горело, но не мог. Что-то останавливало его, словно кто-то удерживал его за руку, а на ухо проницательно шептал знакомый мягкий голос — голос профессора Дамблдора: «Это ещё не конец».       Снитч явно уже очень давно пережил свои лучшие времена: металл потускнел, местами протёрлась позолота, а корпус рассекала далеко не маленькая трещина. Гарри нахмурился. Он был более чем уверен, что, когда видел снитч в последний раз, трещина была намного уже. Да что не так с этим чёртовым золотым мячиком?!       «То, например, что он переместил тебя неизвестно куда и неизвестно когда».       Да, всё это началось с абсурдной идеи, которая, как он видел теперь, в итоге, ничем хорошим не кончилась, и, возможно, он был дураком, но в нём продолжала теплиться надежда, что та же сама абсурдная идея даст ему ещё один толчок вперёд, на этот раз к закономерному и логичному окончанию. Гарри прикоснулся губами к прохладной поверхности, не ожидая, на самом деле, что этот раз станет каким-то особенным, но…       Привычная надпись «Я открываюсь под конец» появилась, но исчезла пару секунд спустя, после чего металлическая оболочка раскрылась — медленно, словно заржавелый механизм, который давно не смазывали маслом, а внутри… Гарри не мог поверить своим глазам. Внутри снитча лежал аккуратно вписавшийся в разъём угольно-чёрный камень с острыми гранями. Выгравированный на камне символ — круг и линия, заключённые в треугольник, — был знаком Гарри слишком хорошо: в последнее время только ленивый не упомянул Дары Смерти и не рассказал ему фантастическую сказочку, но неужели… неужели это тот самый камень? То есть прямо воскрешающий камень? Нет, Гриндевальд, конечно, утверждал, что у него была сама бузинная палочка, и некоторое время Гарри даже подозревал, что его мантия-невидимка — это та самая мантия-невидимка, которая, по легенде, была дарована Смертью Игнотусу Певереллу, но ведь нет, как такое могло быть возможно?!       Даже если допустить, что всё это не шутка, потому что совпадений и вопросов было слишком много (зачем профессор Дамблдор поместил воскрешающий камень в пойманный Гарри в самой первой квиддичной игре снитч? Когда? Откуда у него этот камень? Что всё это вообще должно значить?), камень всё равно был расколот: зубчатый разлом рассекал его прямо посередине, вдоль вертикальной линии, изображавшей старшую палочку.       И тут Гарри осенило. Такой же камень был в перстне Марволо Гонта — Поттер заметил это, когда они с Геллертом были в его доме и разговаривали с Марлой, его сестрой и женой. Но в его времени, в 1997, профессор Дамблдор уничтожил это кольцо, в котором была частица души Волдеморта, и, следовательно, эта трещина в камне — это последствия уничтожения хоркрукса? Если так, то в чём тогда смысл? Зачем ему этот камень, и этот снитч, и это перемещение в прошлое, и эти отношения, и эти проблемы, и вообще — это всё?       Аккуратно достав камень, Гарри положил его на ладонь. Что там нужно сделать, чтобы воскресить умершего? Трижды повернуть воскрешающий камень, думая об этом человеке? А это вообще сработает? Ну и кого ему воскрешать? Родителей? Сириуса? Дамблдора? Последнее было бы очень даже неплохо, потому что ох как сильно хотелось высказать старику в лицо всё, что Гарри о нём думает! Ну и в самом деле, попытка не пытка ведь, правда? Апокалипсиса не случится, да и вряд ли это вообще сработает, ведь камень расколот…       Любопытство было слишком велико, но, как только Гарри решился проделать все эти махинации, по дому прокатился громоподобный крик Геллерта:       — Ты — что? Чёрт побери, Ал!       Послышались громкие шаги. Гарри, вздрогнув, сжал камень в руке, так, что острые грани впились в ладонь, ожидающе замер и — не ошибся. В следующую минуту дверь с грохотом отворилась, в дверном проёме показался Геллерт: взъерошенный, как воробей, и разъярённый, как… обычно. Его взгляд скользнул по урне, в которой догорал огонь, бровь удивлённо дёрнулась, но он не сказал ничего по этому поводу. Переведя взгляд на Гарри и указав на него пальцем (будто тут был кто-то ещё, к кому он мог бы обращаться), он отчеканил:       — Ты остаёшься здесь.       После чего дверь захлопнулась и по дому прокатился крик:       — Аберфорт!       Гарри подскочил с кровати. Фоукс, захлопав крыльями, осуждающе на него взглянул. По телу пробежала волна дрожи. «Ну всё, — думал он, выбегая вслед за Гриндевальдом, — без драки не обойдётся».       Геллерт стоял у двери в комнату Аберфорта и стучал так, будто готов был снести её, если тот сейчас же не выйдет. К счастью, до этого не дошло: дверь распахнулась так стремительно, что, будь на месте Гриндевальда кто-нибудь другой, вполне вероятно, что он не устоял бы на ногах и повалился внутрь, прямо к ногам младшего Дамблдора, но Геллерта поддерживали злость и ярость, вскипавшие в нём, как лава.       — Чего тебе? — буркнул Аберфорт, недружелюбно глядя на него исподлобья. Положив ладонь на его плечо, Геллерт улыбнулся — от этой улыбки у Гарри дрожь прошла по телу, потому что ничего хорошего такое поведение явно не предвещало, и сам он не хотел бы в этот самый момент оказаться на месте Аберфорта, — и протолкнул его обратно.       — Нам нужно поговорить.       — Нам не о чем говорить!— запротестовал Аберфорт, но дверь за ним и Геллертом уже закрылась.       Гарри огляделся и наткнулся взглядом на замершего в нерешительности на верхней ступеньке лестницы Альбуса. Тот глядел на него так, будто обвинял во всём случившемся. Возможно, с его точки зрения, виноватым действительно был именно Гарри, но всё ведь было намного, намного сложнее. Поттер отвёл взгляд и зашёл обратно в спальню.       «Как же неловко», — ехидно протянул внутренний голос.       Чем быстрее он со всем этим покончит, тем лучше.       Под ироничные комментарии внутреннего «я» Гарри одну за другой бросал в чемодан свои вещи, при этом как-то умудряясь не выронить воскрешающий камень из руки. Он был зол, так зол, наверное, как никогда до этого не был. А ещё он был разочарован и раздосадован, чувствовал себя обманутым и разбитым, и массу всего, что только можно было чувствовать, в чём, разумеется, только он сам и был виноват.       Внутренний голос не умолкал. По дому разносились крики: сначала лишь Аберфорта и Геллерта, потом — присоединившегося к ним Альбуса. От всего этого дико болела голова, и хотелось, чтобы мир просто-напросто замолк. Хотя бы на одно чёртово мгновение.       Гарри старался не вслушиваться, но всё равно то и дело улавливал некоторые фразы. Конечно, предметом спора был он, и возможно, отчасти именно поэтому он не горел желанием в него ввязываться. Но очень скоро за криками и руганью последовали звуки падения и бьющегося стекла и требования Альбуса прекратить.       «Там не может быть ничего серьёзного, — думал он, напряжённо вслушиваясь в повисшую на мгновение гробовую тишину. — Там Ал, он не допустит…»       «Вот именно, там Ал, — шептал внутренний голос. — И он не в себе».       «Это не должно меня больше касаться».       «Это касается только тебя, и что-то…»       Послышался очередной грохот. Гарри снова судорожно сжал кулак, из-за чего края камня вонзились в кожу. Он не хотел вмешиваться, не желал этого всем сердцем, но что-то заставило его выйти в коридор, на ватных ногах дойти до комнаты Аберфорта и войти внутрь. Всё это сопровождалось абсолютной тишиной, переходящей в зубодробительный звон в ушах, ничего не двигалось, ничего не происходило, это было похоже на один из тех кошмаров, которые он видел глазами Волдеморта, но как только Гарри оказался внутри, на него обрушился целый мир. Целая реальность.       Тут царил разгром: осколки разбитого зеркала, словно острый мозаичный ковёр, усыпали пол, журнальный столик разлетелся в щепки, книги и некоторые полки валялись на полу, будто по спальне пронёсся ураган. Все трое были не в лучшем виде: у Аберфорта был разбит нос и под правым глазом наливался яркий синяк, по подбородку Геллерта медленно стекала из уголка губ тонкая струя крови, Альбус был взвинчен и растрёпан, будто прошёл через минное поле, но что хуже всего, все они, казалось, обезумели. Геллерт и Аберфорт стояли друг напротив друга с палочками на изготовку. Они сверлили друг друга злыми взглядами, и Гарри не знал, кого стоило опасаться больше, потому что оба выглядели пугающе сумасшедшими. Ярость, злость и ненависть витали в воздухе, словно тот был ими наэлектризован, Гарри становилось трудно дышать.       — Прекратите оба! Сейчас же! — тихо скомандовал Альбус, переводя палочку с одного на другого. Его голос звенел от напряжения. — Если вы сейчас же не опустите палочки, я вас оглушу. Быстро. Быстро!       Геллерт хищно усмехнулся, и его кровавый оскал выглядел до ужаса жутко. У Гарри неприятно скрутило живот.       — Вы можете избить друг друга до смерти, разгромить дом и разрушить всю планету, но не смейте использовать волшебство в моём доме!       Альбус говорил что-то ещё, но его никто не слушал. Он и сам, казалось, произносил слова на автомате, потому что всё его внимание было буквально приковано к этим двоим. Геллерту было всё равно. Первое заклинание сорвалось с палочки, едва Альбус умолк. Аберфорт с лёгкостью увернулся, зарычал и послал заклинание в ответ. Ал что-то крикнул. Гарри же не мог даже осознать до конца, что происходит. Его словно парализовало, он стоял, вжавшись в дверь, перед его глазами проносились разноцветные лучи заклинаний, кажется, он видел зелёный, и в голове промелькнула мысль: «Только бы не Авада Кедавра». В голове кружили десятки, сотни мыслей, которые ему даже не принадлежали. Внутреннее «я» бунтовало, кричало и билось в истерике, виски жгло раскалённым железом, перед глазами белело, и единственной мыслью, принадлежавшей ему и затерявшийся в круговороте остальных, была мольба о том, чтобы всё это скорее кончилось.       В какой-то момент — что-то подсказывало ему, что это был не он, точнее, не теперешний он, а прежний, тот безрассудный самоотверженный и глупый гриффиндорец, который совершенно не думал о последствиях, — он увидел, как Альбус, воспользовавшись их передышкой, двинулся вперёд, чтобы… чтобы — что, остановить их? Стать буфером? Как бы то ни было, Ал явно думал, что опасности нет, но заметил уже сорвавшийся с кончика палочки Геллерта алый луч заклинания слишком поздно. Гарри заметил его раньше. Голова по-прежнему взрывалась, но что-то заставило его двигаться. Шагнув вперёд, он схватил Альбуса за руку и дёрнул на себя. Тот уже успел вызвать щит, о который должно было удариться и рассыпаться заклинание Геллерта, но, когда Гарри потянул его на себя, щит соскользнул и луч отрикошетил от него, как от стены или зеркала.       Время замедлилось. Гарри наблюдал за тем, как этот самый луч, уже набравший скорость, направляется прямиком к нему, но не чувствовал ни страха, ни вины, не было и позывов к бегству и спасению. По-прежнему казалось, что это был не более чем просто дурной сон, но вот заклинание ударило его в плечо и отшвырнуло к кровати. Удар был такой, будто его одновременно избили сотня гремучих ив, стая оборотней и все слизеринцы разом. Затылок обожгло болью, он пытался сжать в руке воскрешающий камень, но его там не было, а над ним кружили Альбус и Геллерт. Казалось, они были напуганы до смерти, но Гарри не понимал почему, ведь его самого страх покинул в одно мгновение — как и тревога, и лишние мысли, и сомнения. Осталась только скованность, но он должен был побороть её, он понял, что должен был сказать что-то очень важное им обоим, что-то, на что не хватало смелости до этого, но свет постепенно стал тускнеть и…       Всё кончилось. Голос в голове исчез. Мир наконец-то замолк. Так внезапно и нелогично. Неужели это и был… конец?