Часть истории

Don't let me go Hold me in your beating heart I won't let go Forever is not enough Let me lay my head down On the shadow by your side Don't let me go Hold me in your beating heart

(Не отпускай меня, Удержи меня в своём бьющемся сердце, Я не дам уйти. Вечности мало, Дай мне уложить голову В тени рядом с тобой, Не отпускай меня, Удержи меня в своём бьющемся сердце.)

Raign — Don’t Let Me Go

      Солнце, так радостно сияющее высоко в небе, казалось неуместным, но тем не менее, не спрашивая позволения, затесалось в небольшую толпу, одетую сплошь в чёрное. Ветер рвал одежду и бунтовал, словно не был согласен с тем, что происходило, с тем, что так глупо, резко и бессмысленно умирали те, кому суждено было прожить долгие годы, полные счастья. Тишина давила сильнее тысяч тонн воды, не было слышно даже малейшего шороха или щебета птиц, радовавшихся приходу весны, да и сама весна, словно передумав, сдалась и уступила место беспощадному холоду. Казалось, мир поместили в вакуум или просто выключили в нём звук, а вместе с ним забрали и тепло, и искренность, и любовь. И надежду на светлое будущее.       Годрикова Впадина была погружена в траур: с момента смерти Гарри Эванса прошло всего два дня, но весть облетела всю деревню — и волшебников, и магглов. И пусть мало кто знал, кем, в сущности, этот самый Гарри Эванс приходился бедняге Альбусу Дамблдору, не так давно потерявшему мать и сестру (говорили, они школьные друзья?), сумасшедшей Батильде Бэгшот и её эксцентричному племяннику (ходила молва, что Эванс был дальним родственником старухи Бэгшот или кем-то вроде того, а другие укромно шептались, что он был её молодой пассией, но вот уж что-что, а это явный вздор, не так ли?), и тем более Рикарду Поттеру и его отпрыскам, которые выглядели не просто подавленными, а убитыми горем (ох, правдивы ли слухи, что Гарри Эванс был внебрачным сыном лорда Поттера? Если так, потеря ещё одного сына, должно быть, оказалась для того даже ещё большим ударом. Тогда совсем не удивительно, почему Алессандра Поттер, урождённая Малфой, не явилась на похороны вместе с семьёй!), но всем было достаточно того, что произошёл несчастный случай, оборвавший жизнь несомненно доброго юноши, чьё будущее обещало быть более чем выдающимся.       Наверное, так думал бы Марк, будь он поэтом или бардом, но ни тем, ни другим, увы, ему не суждено было стать в своё время. Всё происходившее лишь тяготило его — намного сильнее, чем он готов был признать, и причиняло гораздо больше боли, чем он мог выдержать, несмотря на то, что был почти бессмертным и некогда воином, которому пришлось потерять немало товарищей, братьев по оружию и любимых.       Стараясь абстрагироваться от становившихся всё более и более настойчивыми переживаний, Марк сосредоточил внимание на процессии, во главе которой четверо мужчин несли самый обычный, даже скромный гроб без каких-либо украшений. Троих из них Марк прекрасно знал: Геллерт, Альбус и Рикард Поттер, но вот личность четвёртого была для него загадкой. Позади тянулось чуть больше дюжины людей самых разных возрастов и степени знакомства с Гарри, но все без исключения с ног до головы закутанные в чёрное и сохранявшие выражение безудержной скорби. Марк поморщился, как от зубной боли. Что-то подсказывало ему, что едва ли у половины этот траур был искренним. Таких он мог пересчитать по пальцам: Батильда Бэгшот, близнецы Поттер, плюс пара-тройка человек. Среди них была и Лидия: Марк посчитал, что будет лучше, присутствуй она там, среди тех, кто провожал Гарри в последний путь, чем тут, с ним, прячась и наблюдая за всем со стороны. Да и ей самой так будет лучше: поможет смириться. Хоть она и держалась как ни в чём не бывало, Марка провести было не так просто.       Кладбище Годриковой Впадины было небольшим и тесным, казалось, ещё немного — и могилы будут стоять впритык друг к другу, но место, которое выбрали для Гарри, находилось словно в стороне от остальных. Возможно, так было и лучше: кто знает, может, найдётся кто-нибудь достаточно смышлёный, чтобы связать умершего в 1900 году Гарри Джеймса Эванса с Избранным магической Британии, бесследно исчезнувшим в 1997. Так же… шансы того, что это произойдёт, становились хоть чуточку, но меньше.       Процессия остановилась, от толпы отделилась высокая фигура и, встав около гроба, один из скорбящих начал говорить что-то о том, каким прекрасным и талантливым человеком был Гарри и какое светлое будущее было бы у него, если бы не прискорбная случайность. Марк слушал вполуха, улавливая лишь общий смысл. Прискорбная случайность… в каком-то смысле так оно и было, но «случайность» оказалась намного прискорбней, чем кто-либо из этих людей мог вообразить.       Марк перевёл взгляд на Дамблдора и Гриндевальда, которые стояли на расстоянии шести-семи футов, будто опасались сближаться слишком сильно. Они не смотрели ни друг на друга, ни на других и за всё утро не произнесли ни слова. А может, не только за утро, но и за последние два дня. Надо же, думал Марк, они всё-таки замолчали, жаль только, что оказалось слишком поздно. Эта мысль была жутко циничной, но ни на что другое он не был способен, хотя и знал, что отчасти там была вина и самого Гарри. Он должен был послушать его, Марка, но упрямство и подозрительность, как обычно, затмили ему разум.       Говоривший закончил свою речь, конец которой Марк и вовсе не расслышал, после него высказалась ещё пара человек. Все их слова совершенно его не тронули, да и смысла в них было не больше, чем в пустой болтовне о погоде. Наконец всё это кончилось, и Марк сосредоточил внимание на происходящем.       Дамблдор склонился над гробом, Марк мог распознать лишь тихое звучание его голоса, но все слова сливались в одно неразборчивое бормотание. В какое-то мгновение к нему подлетел разъярённый Гриндевальд, схватил за ворот мантии и взбешённо зашипел в лицо:       — Не смей! Не смей извиняться! Не тогда, когда я не единожды предупреждал тебя! Ты во всём виноват! Это всё твоя вина!       Каждый выкрик сопровождался сильным толчком, от которого нисколько не сопротивлявшийся Альбус безвольно отступал на несколько шагов назад, что-то бормоча. Марк прислушался.       — Геллерт… Мне так жаль… мне очень, очень жаль…       В какой-то момент Гриндевальд окончательно вышел из себя. Медленно и плавно, будто весь мир поместили… нет, не в вакуум, теперь уже в невыносимо горький сироп, всё завертелось. Марк не совсем осознал, что случилось дальше, но вдруг обнаружил, что Альбус лежит на земле, безуспешно пытаясь подняться и прикрывая руками лицо, по которому тонкими ручейками струится кровь. Увиденное заставило внутреннего зверя Марка подобраться, готовясь к нападению, к защите, ко всему, но сам он оставался на месте, не подчиняясь природным инстинктам. Однако его вмешательство и не потребовалось, к счастью — иначе пришлось бы объяснять своё присутствие здесь, а это было совсем уж лишним. К Гриндевальду как раз подлетели двое мужчин и крепко ухватили его за руки, оттаскивая от Дамблдора, поднявшегося на ноги и осторожно вытиравшего губы и подбородок некогда белоснежным платком, уже пропитавшимся кровью.       — Что вы творите?! — разорвал ледяную тишину детский крик. От звучавшей в голосе Араминты Поттер ярости, завибрировавшей в воздухе, стая грачей, с интересом наблюдавших за всем происходящим с высоты высокого дуба, с диким криком взмыла вверх и беспокойно закружила в небе. — Это же Гарри! Гарри!       Вырвавшись из хватки мужчин, державших его, Гриндевальд ощетинился, не глядя больше ни на кого, особенно усердно избегая взгляда Альбуса, развернулся и чуть ли не бегом ринулся прочь. Марк сочувствовал стоявшему в полном одиночестве среди этой толпы людей Альбусу, потерянно глядевшему вслед удаляющейся фигуре Геллерта и всё ещё прижимавшему платок к лицу. Он видел, как тот прикрыл глаза, словно хотя бы на несколько мгновений хотел оказаться где-нибудь, где не было мёртвых и разочаровавшихся возлюбленных и сломанных носов и судеб. Спустя минуту Альбус вернулся в реальность и дал людям, замершим в напряжённом ожидании, знак продолжать.       Гроб медленно опустили в глубокую яму. Альбус, присев на краю, зачерпнул горсть земли и бросил её в могилу. Сырые тяжёлые комья ударились о крышку. Альбус задержался ещё на несколько мгновений и, поднявшись, отошёл в сторону. Следом за ним тот же самый ритуал проделали остальные. Когда гроб полностью скрылся под трёхфутовым слоем земли, люди снова начали подходить, только теперь каждый из них клал по цветку прекрасного, ещё не до конца распустившегося пиона, после чего, приблизившись к Дамблдору, говорил какие-то утешительные слова — ведь именно их положено говорить в таких ситуациях? — и уходил прочь. Поттеры, на прощание по очереди обнявшие Альбуса, явно не горели желанием оставлять его в подобной ситуации, но Батильда Бэгшот недвусмысленно настояла на этом, и лорду Рикарду пришлось подчиниться.       Они остались вдвоём. Батильда терпеливо ждала, пока Альбус решит, что пора идти, но он, казалось, собирался провести здесь целую вечность. Марк прекрасно слышал её попытки убедить его, но всё было тщетно. Альбус то ли умело игнорировал её, то ли и в самом деле не слышал. Наконец, сдавшись, Батильда тоже ушла, оставив Дамблдора в полном одиночестве на краю свежей могилы, в которой теперь навсегда упокоилась его любовь.       Марку было искренне жаль его, и отчего-то наблюдать за тем, как Дамблдор убивается, оказалось трудно. Он не ожидал, что чужие переживания доставят ему столько дискомфорта, и это было для него в новинку. Время тянулось бесконечно долго, как в агонии, но Марк позволил этому длиться, позволил Альбусу начать привыкать к этому, потому что именно агонией будет вся его долгая жизнь.       Холодало. Фигура около него недовольно завозилась и цокнула. Марк тяжело вздохнул, стараясь утихомирить яростно ощетинившегося внутреннего зверя.       — Да сколько же можно? — раздался ворчливый скрипучий голос. — Дамблдор такой слюнтяй! Всегда им был, всегда и будет!       Марк поморщился и раздражённо прошипел:       — Прояви хотя бы каплю уважения, Луиза!       Всё это время он очень усердно старался абстрагироваться от общества Райне, и у него даже получалось, как бы трудно это ни было, но эта женщина могла вывести из себя кого угодно. Даже Марка. Он вообще был категорически против её появления здесь, но его мнение для неё было не более чем пустым звуком.       — Уважение к одному из Дамблдоров? — фыркнула та, скрестив руки на груди. — Вот уж нет.       Марк ощетинился было, чтобы ответить такой же колкостью, но заметил, что Альбус, будто услышав её слова, наконец очнулся от своего транса. Достав уже немного увядший пион из петлицы, он медленно наклонился к могиле, на прощание поцеловал цветок и аккуратно положил его в самый центр, после чего развернулся и медленно побрёл к выходу с кладбища.       Когда его фигура скрылась за нестройными рядами надгробий, Марк снял с себя чары невидимости, неторопливо подошёл к могиле и, присев, осторожно положил к уже укрывшим землю пионам букет больших колючих коричневых роз, запах которых впервые за долгие годы казался ему до одурения удушливым. Он чувствовал, как Райне безмолвно следовала за ним, и её присутствие напрягало Марка. Он понимал, почему Дамблдор хотел пережить этот момент в одиночестве и в самом себе, потому что и сам хотел того же, но у него, в отличие от Альбуса, не было такого понимающего спутника. Поэтому Марк не торопил себя, зная, что рано или поздно Райне это просто надоест.       Так и вышло. Проворчав напоследок что-то вроде «Какой же ты всё ещё сопляк, Холланд!», Райне развернулась и с неторопливостью своего дородного тела и более чем почтенного возраста стала удаляться прочь. Немного подождав, Марк положил руку, затянутую, как обычно, в белую перчатку, на землю, склонил голову и, закрыв глаза, стал читать молитву — старая привычка, сохранившаяся у него с тех пор, когда он ещё верил в бога. Потом выяснилось, что бога нет, а если есть, то, что ж, сам Марк был одним из его лиц.       Марк и представить не мог, что в этот самый момент переживали Дамблдор и Гриндевальд, раз уж даже ему было так… нет, подходящего слова, описывающего то, что он испытывал, не существовало. Какая-то дикая смесь печали, боли, пустоты и осознания неправильности происходящего — как сон, в котором умирает кто-то дорогой и от которого невозможно очнуться. Он продал бы душу, будь она у него, лишь бы самому никогда не приходилось проходить через подобное. Что ж, у него, в отличие от этих двоих, по крайней мере была пусть призрачная, но надежда хотя бы ещё раз увидеть Гарри.       Открыв глаза, он с сожалением всмотрелся в надгробие, с совсем недавно выгравированными на нём словами: «Гарри Джеймс Эванс, тот, кто лучше нас всех. 31 июля 1880 — 19 апреля 1900».       — Вы упрямец, Гарри, — мягко улыбнулся Марк. — Зря вы не послушали меня. Хотя… в этом и есть весь смысл, не так ли? — Немного помолчав, он добавил: — Мне жаль, что я вас подвёл.       Проведя рукой по выгравированному имени, Марк поднялся. Осмотрев испачканные перчатки, он нехотя стянул их, оголяя испещрённые грубыми шрамами руки, и, бросив под ноги, пошёл вслед за Райне.