Часть истории

I thought I saw the devil, this morning Looking in the mirror, drop of rum on my tongue With the warning to help me see myself clearer I never meant to start a fire I never meant to make you bleed I’ll be a better man today

(Я думал, что видел дьявола этим утром, Когда смотрел в зеркало, капля рома на языке — Это предупреждение, которое поможет мне увидеть себя яснее. Я никогда не хотел начинать пожар, Я никогда не хотел ранить тебя, Сегодня я стану лучше.)

Jaymes Young — I’ll Be Good

Геллерт запрокинул голову, позволив остаткам огневиски, обжигая горло, проложить путь к пищеводу. С досадой оглядев слишком быстро опустевшую бутылку, он с неохотой поднялся и твёрдым шагом направился к стене, в которой за одной из картин скрывался тайник. В детстве Геллерт думал, что ему повезло с Батильдой — хотя трудно, конечно, было назвать везением тот факт, что его родителей наверняка съел медведь или растоптал слон, когда сам он едва ли начал пешком под стол ходить, — которая не то что не запрещала, но сама была олицетворением всего того, что обычные родители запрещают под угрозой смерти. Однако роль этого самого родителя на себя взял Ал, который… Геллерт оборвал мысль, ментально дав себе подзатыльник: он же обещал самому себе не думать об Але. Достав ещё одну бутылку, он вернулся на прежнее место, с удобством устроившись на мягком ковре с густым ворсом и прислонившись к спинке кровати. Геллерт не знал, сколько раз сидел вот так, в одиночестве у камина и с бутылкой чего-нибудь, что позволяло забыться. Это случалось, когда он ссорился с Алом, да так, что они были в шаге от разрыва или даже всемирного апокалипсиса — когда его исключили, например, или когда Альбус привёл в дом Гарри… Геллерт чертыхнулся. Ну обещал же, Мордред раздери! Нужно думать о другом… о другом… Тот момент навсегда отпечатался в памяти Геллерта. Какое-то глупое и совершенно неправдоподобное стечение обстоятельств: луч заклинания, щит, самонадеянная глупость Гарри. И кровь. Крови было слишком много, она расплывалась по полу тёмным озером, в считанные секунды оказываясь буквально повсюду. Геллерт кинулся к Гарри первым. Всё, что происходило дальше, было каким-то подсознательным импульсом: он стянул с кровати покрывало и тут же прижал его к ране на затылке Гарри, какие-то слова срывались с его губ, но что это были за слова, он не помнил — не осознавал. Он кричал на замершего, словно статуя, Ала, пытаясь заставить того очнуться, начать уже двигаться, сделать хоть что-нибудь, помочь хоть чем-то, но тот его не слышал. С каждой потерянной секундой Геллерта охватывала всё большая паника. Совершенно растерянный, он мельтешил, одновременно пытаясь остановить кровь, призвать необходимые зелья, привести в чувства Ала и взять ситуацию в целом под контроль. Он метался так, будто сам был раненой птицей, упрямо отказываясь признать, что уже поздно. В какой-то момент Геллерт рухнул на колени, в последний раз взглянул в остекленевшие глаза Гарри, которые в тусклом свете казались зелёным стеклом, оглядел его осунувшееся и заострившееся лицо, после чего опустил веки и отлевитировал тело в пустую комнату. Вернувшись, он обнаружил Альбуса по-прежнему стоящим на том же месте, бессмысленно уставившись в пустоту. Вспомнив, с чего именно всё началось, Геллерт огляделся в поисках Аберфорта: тот сидел в углу, сжавшись в комок, и впервые за последние несколько невыносимо долгих минут Геллерт почувствовал злобное чувство удовлетворения и невыносимое, жгучее желание причинить мальчишке ещё больше боли. Собрав волю в кулак, он заклинанием привёл спальню в порядок. Осколки зеркала медленно собрались в единое целое, стол вернулся к прежнему виду, выпотрошенные подушки с торчащими наружу перьями стали как новенькие. Подвинув ковёр так, чтобы тот закрывал пятно уже въевшейся в дерево крови, Геллерт подошёл к Алу и грубо встряхнул его за плечи, велев разобраться с Аберфортом, который, казалось, был не в себе. «Ты весь в крови», — успел прошептать Альбус, прежде чем Геллерт бросился прочь из спальни, а затем и из дома. Случайные прохожие шарахались в стороны от него и шептались за его спиной. Батильда, когда он ворвался в дом, словно тайфун, сметая всё на своём пути, встретила его криками и требованиями рассказать, что стряслось. Геллерт плевал на всех них — на Альбуса, на Батильду и на настырных сующих нос не в своё дело соседей. Запершись в ванной, он разделся, сжёг одежду, после чего принялся с яростью смывать с себя кровь, практически сдирая кожу жёсткой щёткой. С того самого момента жизнь потекла совсем иначе — слишком медленно и в то же время невыносимо быстро. Геллерт запер свои чувства под замок, оставив их в покое до лучших времён. Он в одиночестве занимался похоронами, потому что Альбус закрылся в спальне и не выходил, игнорируя все просьбы и уговоры, — совсем как тогда, когда погибли Кендра и Ариана. Разослать письма с известиями всем, кому, наверно, хотелось бы знать о случившемся (даже назойливой зазнайке Варанс), встретиться с гробовщиком, подобрать подходящий гроб, место на кладбище, цветы и время… Геллерт погрузился в заботы, изо всех сил вытесняя мысль о том, зачем именно он это делает. Всё это время он также не видел Альбуса, который, по словам Батильды, не произнёс ни слова и вообще слёг с лихорадкой, то и дело проваливаясь в беспокойный сон. Возможно, именно поэтому Геллерта так вывели из себя его слова и мольбы о прощении на похоронах. Он буквально чувствовал, как вскипает в крови ярость, каждой клеткой испытывал жгучее желание причинить Алу боль, какая пожирала заживо его самого, наказать за всё — и в частности за то, что оставил его в одиночку разбираться со всем этим. И он ударил, с каким-то противным удовольствием услышав хруст ломающегося носа. Пусть и Альбус замарает себя кровью. Геллерт сделал большой глоток. Теперь он наконец-то мог дать себе свободу, но отчего-то больше не хотелось. Не хотелось думать об Але и о том, что с ним происходило, потому что именно он был виноват во всём, что случилось, не хотелось думать о Гарри и о том, что… Не хотелось думать о том, что будет дальше, потому что «сейчас» его вполне устраивало. С каждым новым глотком горло жгло всё меньше, а глаза, наоборот, отчего-то невыносимо болели, будто их пекло огнём, но Геллерт упрямо продолжал всматриваться в пляшущие языки пламени, жадно пожиравшие уже почти тлеющие поленья: ничего другого из-за задёрнутых штор всё равно было не разглядеть. Мысли перекатывались с одной на другую, раз за разом неизменно возвращаясь к Алу и Гарри. Что же дальше? Геллерт всегда чётко видел своё будущее, даже несмотря на то, что судьба то и дело вносила в его жизнь какие-то садистские коррективы, более того, кое-что всегда оставалось неизменным: Альбус, а после недавнего осознания — и Гарри тоже. Теперь же будущее представлялось ему тёмным, нет, угольно-чёрным, совсем как его комната, и даже Альбуса он не мог там разглядеть. Одна часть его сущности знала, что нужно помириться с Алом, держаться вместе и поддерживать друг друга, как они всегда делали, чтобы пережить трудные времена. Эта часть не только знала, что это необходимо, но и хотела этого, потому что с каждым новым глотком огневиски проходило всё легче и легче, но на душе становилось только хуже, будто её сжимало тисками, в то же время разрывая на части и не позволяя вздохнуть без безумной боли. Другая его часть, то, что было в Геллерте худшим, разрывалась от желания навсегда остаться здесь, в уютной и даже извращённо-приятной безопасности темноты его спальни, и непреодолимого искушения причинить боль таким же моральным уродам, как Аберфорт, — ради общего же блага, чтобы подобного больше не повторилось. И именно она, эта часть его сущности, не могла просто так забыть, что это была вина Альбуса, что Геллерт предупреждал его, просил, умолял забыть об упрямстве и безрассудном эгоизме… Но что хуже всего, это была и его собственная вина тоже. Его собственное заклинание, которое попало Гарри прямо в плечо и отбросило на добрых шесть футов назад, из-за чего тот упал и ударился головой о злополучный столбик кровати… Однако самым страшным было само заклинание, которое вызвало повреждение внутренних органов: селезёнка порвалась, печень и почки стремительно умирали, в лёгкие поступало всё меньше кислорода, отчего они сжимались, словно сдутый мяч, а сердце билось из последних сил, как раненое животное, но с каждым разом всё медленнее, пропустив сначала один удар, потом второй и третий. Геллерт точно знал, как действует это заклинание, потому что создал его сам. Именно поэтому он знал, что при всём этом Гарри испытывал небывалую, жгучую боль, практически сравнимую с Круциатусом. Геллерт надавил на виски, пытаясь избавиться от пульсирующей боли, провёл рукой по лицу и внезапно замер. Он ещё раз ощупал лицо, лишь убедившись в том, что да, он позорно обливается слезами, как какая-нибудь девчонка. Чёртово пойло! Оно настолько ужасно, что даже слёзы выбивает! Чёрт, да что же это такое?! Не отпуская бутылку, Геллерт поплёлся в ванную. Свет острым лезвием полоснул по глазам, ослепив на несколько секунд. Он стоял, тупо наблюдая за тем, как ледяная вода бежит из крана, после чего прямо в одежде забрался в ванну, откинулся на бортик, сделал ещё несколько больших глотков и с головой погрузился под воду. Он будто оказался в другом измерении: откуда-то издалека доносились приглушённые бухающие звуки — шаги Батильды, беспокойно мечущейся туда-сюда этажом ниже, огоньки под потолком рябили и казались миниатюрными солнцами, а его собственное тело — плюшевым и невесомым. Воздух в лёгких закончился, но Геллерт продолжал лежать под водой, пытаясь уловить всё, что можно было — звуки, движения, ощущения, — пока лёгкие не начали гореть адским пламенем. Вынырнув, из-за чего большая часть воды выплеснулась на кафельный пол, Геллерт, дрожа, вылез из ванны. Вода стекала с его волос и одежды прямо под ноги, но он этого не замечал. Подойдя к зеркалу, Геллерт вгляделся в своё отражение: ночью его извечными спутниками стали кошмары, поэтому он почти не спал уже трое суток, из-за чего лицо осунулось ещё сильнее, глаза потухли, а под ними залегли тени. Это на ужасный алкоголь он списать не мог, и пришлось признать, что дело было вовсе не в нём. Отвернувшись, Геллерт поплёлся обратно в спальню, не забыв захватить бутылку. Бессмысленно было отрицать, что именно он был виноват в смерти Гарри больше, чем кто-либо другой, и всё это лишь усугублялось тем, что Геллерт так и не успел сказать ему, что любит. Да, чёрт побери, он тоже его любил! Любил, и Ал был прав, когда говорил, что невозможно этого не делать. Мордред всемогущий! Это было его заклинание! Его! Это он убил Гарри, а вовсе не Ал и не Аберфорт… Геллерт замер, в одно мгновение осознав весь ужас случившегося. Его заклинание летело в Ала, он сам послал его в Ала! Он был так зол, что добровольно, целенаправленно послал в Альбуса, одного из тех немногочисленных людей, за которых готов был сам умереть, это заклинание. Знал ли он, что Ал сможет его отразить? Знал ли он, что всё будет в порядке? Да и да. И так иронично, что Альбус действительно успел поставить щит, и то, что заклинание в конечном итоге попало в Гарри, оказалось такой… зловещей насмешкой судьбы, что Геллерт не смог удержаться от смеха. Тут же разозлившись на себя, он схватился за голову и начал раскачиваться вперёд-назад. Это всё его вина, его, его, его вина. Зарычав, он в ярости замахнулся и бросил огневиски прямиком в камин. Бутылка осыпалась осколками, почти догоревший огонь на несколько секунд вспыхнул ярким пламенем и снова погас. Вскочив, Геллерт заметался по комнате. Содержимое стола полетело на пол, после чего он перевернул сам стол, отчего тот почти разлетелся в щепки. Геллерт с яростью срывал рисунки со стен, комкал их и бросал под ноги, топча. Подушки взорвались будто бы от одной лишь его ярости, и перья, медленно опадая, закружились в воздухе. Зеркало треснуло от одного-единственного взгляда. Казалось, ещё мгновение — и сама земля разверзнется, чтобы поглотить дом. Он вымещал злость на всём, что попадалось под руку, хотя должен был вымещать её на себе. Выбившись из сил, Геллерт обессиленно упал на колени и, закрыв лицо руками, зарыдал — впервые за пятнадцать лет, что прошли со смерти родителей. Некоторое время спустя он поднялся. Выудив из-под кровати чемодан, Геллерт принялся сбрасывать туда всё, что попадалось под руку, после чего, уже готовый к тому, чтобы аппарировать, в последний раз оглядел спальню, где будто бы прошёл смертоносный ураган, которым в конечном итоге оказался он сам.