Часть истории

But if I be wrong, if I be right Let me be here with you If I be wrong, if I be right Let me stay here in your arms tonight And I have been wrong, I have been right I have been both these things all in the same night So if I be wrong, if I be right Let me be here with you tonight

(Но, ошибаюсь ли я, прав ли, Позволь мне остаться с тобой, Ошибаюсь ли я, прав ли, Позволь мне остаться сегодня в твоих объятиях. И я ошибся, и я был прав, И всё это было одновременно в одну и ту же ночь, Так что, ошибаюсь ли я, прав ли, Позволь мне сегодня быть здесь с тобой.)

Wolf Larsen — If I Be Wrong

      Время сосредоточилось и замерло в одной крошечной точке огромной вселенной, и Альбус до сих пор не смог смириться с этим. И не смог простить себе это, потому что случившееся было его виной и ничьей больше. Он принимал это, и вина, словно хваля его за послушность, глушила все остальные чувства, что было ему только на руку, потому что иначе…       Альбус улыбнулся одной из фотографий, которые были разбросаны по всему полу: вернувшись с кладбища, он заперся в гостиной и принялся неспешно перебирать фотокарточки, которых за последние полтора года накопилось немало — смешных, нелепых, неудачных и тех, что заставляли его сердце болезненно сжиматься, — однако ничего другого у него просто не осталось.       В тот день, в то мгновение, когда всё произошло, когда Гарри ушёл, всё это казалось Альбусу дурным и очень зловещим сном, в котором он не мог ничего сделать, даже пошевелиться. Он беспомощно наблюдал, как мельтешит Геллерт и как пытается остановить кровь, слышал, как тот что-то кричит, пытаясь достучаться до него и заставить сделать хоть что-то, помочь хоть чем-то, но Альбус не мог, даже если бы захотел, но, что ещё хуже, он и не хотел вовсе. От одной мысли, что ему придётся запачкать руки кровью, становилось дурно, и, когда Лер перестал метаться, Альбус почувствовал облегчение, потому что плохой сон кончился. «Ты весь в крови», — было единственным, что он смог из себя выдавить, до того как был ударен под дых болью и яростью, вспыхнувшими в глазах Геллерта, прежде чем тот ушёл.       Только тогда Альбус осознал, насколько, должно быть, отвратительным и мерзким в это самое мгновение он казался Леру и… Мерлин всемогущий!       Кое-как разобравшись с Аберфортом, которого после краткого пересказа произошедшего к себе забрали Поттеры, Альбус остался в доме совершенно один. Именно тогда его затопила первая волна удушающей вины — горячей, как ад, но в то же время бросающей в дрожь. Весь остаток дня он провёл в постели, чувствуя, как его лихорадит, и то и дело проваливаясь в сон. Откуда-то издалека доносились стук и голоса, но у него не было ни сил, ни желания отвечать.       Альбус взял следующую фотографию — одну из первых, что он сделал ещё в Хогвартсе. На ней был он сам, щекочущий Гарри, который так радостно и заливисто смеётся, что…       На следующий день Альбус проснулся от очередного стука в дверь. Подождав, пока Батильда — больше никто не осмеливался беспокоить его — уйдёт, он выбрался из постели. Ноги не слушались, и Альбус чуть было не упал, но вовремя ухватился за изголовье кровати. Собравшись с силами, он накинул халат и нетвёрдым шагом направился в комнату Гарри.       Тот лежал на кровати, тихий и мирный, будто бы спящий, а не… мёртвый. Альбус мог бы убедить себя в этом, если бы не чрезмерная, нечеловеческая бледность и исходящий от тела холод. Подойдя ближе, он забрался на кровать и, уложив голову на грудь Гарри, уснул.       Очередное фото вызвало у Альбуса улыбку: тот самый раз в начале лета, когда они играли в квиддич, ну, точнее, Лер и Гарри играли с Поттерами и Эбби, а он судил. Чудный был день, чудесное было лето.       Его разбудил приглушённый шум, как он думал, бьющегося сердца Гарри. Открыв глаза, Альбус увидел смотревшую с сожалением Батильду, которая увела его из спальни и дала какие-то зелья, от которых он снова провалился в сон.       Ещё одна фотография — спящий Лер. Это точно было снято не Альбусом, потому что, ну вот если быть честным и откровенным, спящего Лера он не видел ни разу, потому что всё было как раз с точностью до наоборот. За ней было ещё несколько той же тематики: Лер, рьяно разрезающий кусок мяса на своей тарелке и вспыхивающий злостью, когда осознаёт, что его снимают; Лер, который возится с бумагами в своём излюбленном уголке гостиной и, уже, видимо, смирившись, лишь раздражённо закатывает глаза; снова Лер, на этот раз переодевающийся и явно не имеющий ничего против, потому что движение смазывается, падая куда-то вниз и всё повторяется снова.       Когда Альбус проснулся следующим утром, Гарри уже не было. Пришла Батильда и помогла ему собраться, одновременно необычно много болтая. Сказала, что все ждут только его, что гроб уже закрыли и было решено, будто нести его должны Альбус, Геллерт, Рикард Поттер и Квентин Джонс. Он кивал, внутренне протестуя. Гроб уже закрыли? Нет, он ещё не был готов…       — Ал, — сначала послышался стук в дверь, от которого Альбус вздрогнул, после чего раздался голос Аберфорта. — Ал, тебе надо поесть, открой, пожалуйста, я принёс ужин.       — Уходи, Аберфорт, — прохрипел с непривычки он. — Я ничего не хочу.       — Ал, ты уже три дня не ел, — продолжал настаивать Аберфорт, услужливо щебеча что-то, но Альбус грубо его оборвал:       — Я не хочу, Аберфорт! Просто уходи!       — Но Ал…       — Проваливай, Эбби!..       Послышались шаги, и всё снова затихло. Альбус опять почувствовал укол вины, впрочем, ему было не привыкать: такой была его жизнь в последние дни. Такой она теперь будет всегда.       Всю силу воли и внимание Альбус сосредоточил на том, чтобы не запутаться в собственных ногах и не упасть в грязь лицом. Осознание, что всё это реально, что Гарри вот-вот окажется под шестифутовым слоем сырой холодной земли, обрушилось на него ушатом холодной воды. Всё наконец-то стало настоящим, наконец-то накатило осознание, что же именно он сделал. Извинения и признания сыпались против его воли, он даже не осознавал, что именно говорит, поэтому удар Лера стал для него полной неожиданностью. Альбус что-то бормотал, но Геллерт был неумолим, и в конце концов он решил принять эти гнев, ярость и боль, потому что Лер предупреждал и оказался прав, и виноват в этом был Альбус. Виноват, виноват, виноват — в каждом толчке и полных злобы словах. Виноват — в молниеносном ударе. Альбус даже не почувствовал этой капли боли, потому что она просто утонула в океане вины.       Вина была тем единственным, что он чувствовал, и сейчас его это вполне устраивало, но Альбус знал, что рано или поздно вина сменится болью, пустотой потери и невыносимой тоской, и опасался этого. Вину же было намного легче пережить. Да, он был упрям — это можно исправить. Да, он бросил Лера в одиночку разбираться со всем случившимся, но ведь тот рано или поздно остынет и простит его, потому что не может быть иначе, потому что всегда так. Единственная вина, которую он не мог исправить, которая грузом будет лежать на нём всю оставшуюся жизнь, — смерть Гарри. И тем не менее вина была наилучшим вариантом.       Фотографии текли рекой: выпускной, самое первое фото Лера, что-то домашнее тех времён, когда его не было, фотокарточки из сказочных стран, где были Лер и Гарри. Некоторые Альбус рассматривал до тех пор, пока не запечатлевал их до мельчайших деталей и начавший расплываться образ Гарри не отпечатался в его голове чёткой картинкой.       Альбус остался один. На самом деле, этого он и хотел, поэтому смог вздохнуть спокойно, когда Батильда наконец-то покинула его. Опека ему была не нужна. Компания — тоже. За последний час косые взгляды, которыми все, кому не лень, сверлили его спину, успели чертовски надоесть, а заговорщический шёпот до сих пор стоял в ушах. Альбус всё ещё чувствовал, как его сознание медленно уплывает и жаром накатывает дурнота.       Он стоял около могилы, но не мог выдавить из себя ни слова, как это, наверное, полагалось, или даже думать о том, что Гарри там, внизу, а не дома дурачится или снова спорит с Лером. Альбус зажал рот рукой: последняя мысль была явно лишней, и его начали душить то ли рыдания, то ли рвота. С трудом приведя мысли и чувства в порядок, он достал из петлицы пион, услужливо вставленный туда Батильдой, поцеловал его и аккуратно положил к остальным цветам. «Прости», — пронеслась в голове мысль, но Альбус пресёк её и медленно пошёл домой.       Он поднёс к лицу ещё одну фотографию, которую раньше не видел: казалось, она была сделана совсем недавно, вчера или даже буквально несколько минут назад, потому что на ней Гарри и Лер были такими… теперешними, взрослыми, самостоятельными, пережившими эту зиму вдали от него. Они были в Париже, стояли на фоне Эйфелевой башни и выглядели счастливее некуда. Геллерт в своей излюбленной манере усмехался, выгнув бровь, и будто дразнил его даже с фотографии. Гарри стоял сбоку от него, спокойный и выдержанный, потому что — его голос звучал у Альбуса в голове — «хоть кто-то же из нас должен быть взрослым». Альбус перевернул фотографию. На обороте, как он и ожидал, почерком Лера было выведено письмо:       «Дорогой Ал!       Мы знаем, что ты безумно занят, выполняя свою невероятно важную работу, так что тебе некогда отправить нам даже крохотную весточку (да, я снова ворчу, я уже старый и повидал многое в своей жизни, мне можно). У нас всё хорошо, если тебе интересно. Сейчас мы где-то на пути в Индию. (На самом деле порт-ключ, который я купил на чёрном рынке в Петербурге, переместил нас в какую-то неведомую глушь, и сейчас я пытаюсь связаться с Маттео, чтобы он забрал нас отсюда, но ничего не выходит, а Гарри, кажется, задумывает какой-то безумный план нашего спасения, и что-то подсказывает мне, что справляется он с этим лучше меня.) Зря я это сказал, наверное… ты только не переживай, всё наладится.       Специально для тебя, запертом в бесконечно ужасных замках Оксфорда, Гарри делает просто до безумия много фотографий. Не вижу в этом смысла, конечно, потому что лучше всё посмотреть самому, чем на этих жалких клочках бумаги. Эта, между прочим, сделана во Франции — сложно не заметить прогремевшую на весь мир своей славой, но абсолютно уродливую башню позади нас, да?       В общем-то, это не главное. Я хотел сказать тебе, что в самом конце нашего, так скажем, путешествия, которое уже медленно сводит меня в могилу (кажется, я слышал волчий вой, надеюсь, это не легендарная местная стая оборотней — всё-таки не полнолуние и на этом спасибо, потому что Гарри готов бороться со всем этим неведомым чуть ли не голыми руками, а судя по его бесчисленным шрамам и шуткам про василиска, я уже не сомневаюсь, что он действительно это может), я собираюсь отправиться с Гарри в наше с тобой место. Будет апрель, и я думаю, мне представится идеальный шанс сказать ему то, что я некогда сказал там тебе, потому что, знаешь ведь, ты опять оказался прав (всегда оказываешься), и я, сдаётся мне, влюбился в него…       Глупо, да? Ну, точнее, не то чтобы глупо, но это явно тебя повеселит. По крайней мере я надеюсь, потому что в последнее время в твоей жизни слишком мало веселья и беззаботности, Ал. Хотя, слышать это от меня странно, должно быть, но в последнее время я переосмыслил свою жизнь и свои цели, и перспектива умереть от старости в собственной постели больше не кажется мне такой уж ужасающей.       Но об этом мы поговорим, когда все вместе будем дома, у нас будет достаточно для этого времени, уж я позабочусь.       Ты знал, что у Гарри есть охотничий нож? Он начинает меня пугать…       Шучу. Это меня обнадёживает.       Люблю, целую, обнимаю,       Лер».       Альбусу с трудом удалось дочитать до конца, потому что перед глазами всё расплывалось. Почему Лер так и не послал это? Отправились ли они в тот злополучный бордель, с крыши которого открывался невероятный вид на маленький городок и бескрайнее небо? Что это за безумные истории с неисправными порт-ключами и воющими оборотнями? Вот какие вопросы он должен был задавать, а не выпытывать у Гарри все его тайны, периодически устраивая дешёвые драмы. Возможно, тогда бы всё было хорошо.       И Мерлин всемогущий! Лер! Альбус в одно мгновение подорвался с места. Он настолько погрузился в себя и свою вину, что в действительности совершенно не думал о том, что именно чувствует в этот самый момент Геллерт, что переживает по его вине, из-за его ошибки. Каким же чёрствым и слепым он был ко всем, кроме себя!..       Альбус летел через улицу, словно у него были крылья. Он должен был извиниться перед Лером. Заслужить его прощение любой ценой, даже если это займёт всю оставшуюся жизнь, потому что… потому что Альбус нуждался хоть в чьём-то прощении, раз уж сам себя он простить не сможет никогда.       Как обезумевший, он, не переставая, стучал в дверь, пока ворчащая Батильда не распахнула её перед его носом. Альбус ворвался в дом, лихорадочно озираясь вокруг, после чего взлетел вверх по лестнице.       — Альбус, подожди! — кричала ему вслед Батильда, но он не слушал.       Добежав до комнаты Лера, Альбус влетел внутрь, уже готовый выпалить всё, что вертелось у него в голове, но осёкся. В комнате не осталось ничего целого, повсюду были щепки, осколки, истерзанные подушки и одеяла и разорванные книги и бумаги. Наклонившись, Альбус поднял с пола несколько смятых пергаментов и начал судорожно их разглаживать, словно от этого зависела его жизнь. Он услышал тяжёлое дыхание догнавшей его Батильды, и её слова врезались в его сознание раскалённым железом:       — Он ушёл, Альбус. Геллерт ушёл, — тихо проговорила она, положив руку ему на плечо.       Он ушёл. Вина отошла на задний план. Альбуса затопила боль, и он закричал.