Часть истории

      Геллерт натянул на голову капюшон, пряча лицо в тени, и отступил назад на пару шагов. Ему показалось, что взглядом Альбус скользнул по нему, выхватил из толпы, но тот лишь, не уделяя никому особого внимания, украдкой оглядывал круглую залу, где собрались послы Международной конфедерации магов. «К тому же, — Геллерт отвесил себе мысленную затрещину, — на тебе чары, идиот, и вас разделяют десятки рядов кресел и напыщенных старых индюков, смердящих забвением и не видящих дальше своего носа».       Уже без малого почти три года Геллерта бросало из одной точки земного шара в другую. Он не искал ни успокоения, ни отпущения грехов. Не искал и удовольствий: много читал и изучал, продолжал поиски Даров Смерти, оттачивал мастерство и стремился стать выше и могущественнее любого мифического или религиозного существа, о которых слагали сказания и легенды и которым с раболепием поклонялись люди. Геллерт учился ставить на первое место цель, которую нужно достичь любой ценой, а не себя и свои желания. Но иногда он давал слабину.       Порой ему казалось, что он всё тот же мальчишка, особенно сильно это чувствовалось, когда он спал или смотрел в зеркало. Но от прежнего него, напоминал себе Геллерт, осталась лишь жалкая тень, и не стоило тешить себя иллюзиями, что всё ещё может наладиться. Он разбил все зеркала в доме и тратил баснословные деньги на снотворное, а после, когда обычные зелья перестали действовать, принялся за кое-что посильнее. Вскоре Геллерт понял, что наркотические настойки притупляют не только чувство вины, сожаление и дурные мысли, но и реакции, чего он не мог себе позволить. Кто-то другой на его месте, быть может, и наплевал бы на деградацию, но разум и тело — всё, что у него осталось, а потерять и их тоже Геллерт не мог. Сны вернулись.       «Как это мило, не находишь? — когда-то давно спросила Батильда. — Так иронично. Человеческое сердце хрупкое, как стекло, а разум крепок, будто камень. Казалось бы, пошла трещина по стеклу — ну и что, ведь разум до сих пор силён, как и прежде, но без целого, горячего, бьющегося сердца от человека остаются одни лишь кожа да кости, а там глядишь — стервятники и гиены уже разрывают тело на куски».       Он тогда лишь посмеялся, а теперь вот и сам стал кожаным мешком костей и оголённых нервов.       Да, порой он давал слабину, хотя ни за что бы себе в этом не признался. Он преследовал Альбуса, но только когда проводились такие собрания — не часто, конечно, раз в полгода, если не случалось ничего чрезвычайного, — чтобы иметь хотя бы подобие оправдания, что он тут лишь для общего блага добывает сведения, которые могут пригодиться в будущем. Отчасти так это и было. Отчасти.       Геллерт прекрасно знал, как ударил по Алу его уход, даже если не брать в расчет бесконечные письма Батильды, которые после десятого он сжигал, не читая. Альбус неуловимо изменился, посерьёзнел, повзрослел. Горе и печаль были ему не к лицу, и в этом Геллерт тоже корил себя.       Альбус активно продвигался по карьерной лестнице, и, даже если бы не хотел, Геллерт не мог этого не заметить: нередко и в самой захудалой газетёнке, освещающей политические сводки, появлялись заметки с заседаний Международной конфедерации магов, фотографии её нового президента Коттисмора Кройна, прославившегося своими либеральными взглядами, и его секретаря, «незаменимой правой руки», мистера Альбуса Дамблдора. Что ж, ничего удивительного тут не было, Геллерт всегда знал, что Альбус далеко пойдёт, правда, думал, что это будет их общая стезя. Теперь-то он и сам понимал, что мечты эти были детскими, что его пути и пути Альбуса никогда и не совпадали, что Ал был существом социальным, а он, Геллерт, — одиночкой.       И всё-таки не до конца. При желании он мог бы, наверно, держать себя в руках, но в том-то и было дело: Геллерт не хотел. Прятался, скрывался, рисковал разоблачением и арестом ради шанса хотя бы мимоходом увидеть Альбуса, до мельчайшей детали вобрать в себя его образ, чтобы ночами воскрешать в голове и на бумаге черту за чертой.       Собрание подошло к концу, так и не принеся никаких определённых ответов и решений. Секретари засобирались, стремясь к выходу, надеясь поскорее оказаться в Атриуме и первыми донести новости до правительств своих стран, поднялся шум, гвалт десятков голосов всё возрастал и возрастал. Геллерт заметил, что вместе с толпой к выходу продвигается и Альбус, и рванул с места, чтобы его опередить.       Он снова поддался слабости, может быть, на этот раз даже роковой, но размышлять было некогда. Завернув за угол и затаившись в нише рядом с бюстом министра Лафкин, Геллерт пристально вглядывался в толпу, выискивая Альбуса, но проходила минута за минутой, и он начал было думать, что Ал ускользнул, а он сам лишился, вероятно, единственного шанса, попытаться поймать который ему хватило сумасбродства и отчаяния; но когда большая часть народу уже проскользнула дальше в самое сердце Министерства Магии, Геллерт наконец-то заметил его.       Альбус шёл, держась позади остальных, прижимая к груди кипу бумаг и даже на ходу вчитываясь в какой-то документ: такой изумительный, нечеловечески прекрасный, но в то же время простой, будто сошёл с полотен Томаса Гейнсборо. Подгадав нужный момент, Геллерт стремительным движением бросился вперёд, ухватил Альбуса за локоть и потянул вслед за собой обратно в нишу, рукой зажав ему рот.       — Тише, Ал, успокойся, — зашипел он, когда Альбус стал брыкаться ещё сильнее. — Это я.       Почувствовав, что тело в его руках медленно, недоверчиво, но всё-таки расслабляется, он убрал ладонь и ослабил хватку.       — Лер? — с недоверием в голосе прошептал Альбус, вглядываясь в его лицо, спрятанное в тени капюшона. — Что ты тут делаешь? Как? Тебя заметят! Нас заметят!       Казалось, вся уверенность, которой он светился буквально минуту назад, испарилась, будто её и не бывало. Альбус выглядел, как растерянный ребёнок, перед которым поставили непосильную задачу, озирался, словно надеялся найти подтверждение своих слов, но натыкался лишь на потустороннее равнодушие проходивших мимо секретарей и послов.       — Никто не увидит, — спокойно ответил Геллерт, беря Альбуса за подбородок и поворачивая его лицо к себе. — Посмотри на меня. Посмотри.       Альбус вглядывался в него, да и сам Геллерт не упустил такой возможности. Издалека невозможно было разглядеть мельчайшие детали вроде прорезавших лоб морщин, опущенных уголков губ и заметной горбинки, оставшейся после перелома носа. Геллерт ощутил укол вины, да и беспокойный, мечущийся взгляд, который прожигал в нём дыру, проникал в самые тёмные уголки его души и отыскивал самые сокровенные секреты, не позволял чувствовать себя уверенно.       — Ты выглядишь измождённым, просто ужасно, — тихо сказал Альбус, в его голосе зазвучало беспокойство.       Геллерт криво усмехнулся.       — Забавно, что я собирался сказать о тебе обратное.       Сомневаясь, вправе ли, он протянул руку и кончиками пальцев коснулся переносицы Альбуса, вкладывая в это прикосновение всё сожаление, на которое был способен. Альбус прикрыл глаза.       — Ты ушёл, — укоризненно сказал он. Геллерт заметил, что его голос дрожит.       — Ал…       — Ты ушёл, ушёл, ушёл, — как мантру повторял Альбус, каждым словом ударяя Геллерта под дых. Он смотрел на Геллерта по-детски беспомощно, распахнутыми глазами, в которых горело накопившееся за несколько лет отчаяние. Геллерту показалось, что этот взгляд, будто тупой нож, криво вскрывает ему грудную клетку. — А я искал тебя, Батильда дала мне все возможные адреса, но тебя нигде не было.       Геллерт тяжело вздохнул. Всё сказанное было правдой. Он скрывался, потому что решил, что так будет лучше, потому что считал, что поступает правильно, что он — одиночка и уединение — именно то, что ему необходимо, что он это заслужил, потому что рядом с ним было опасно — особенно для тех, кого он любил. Как там говорится? Близ короля — близ милости, близ короля — близ смерти. Однако он не король, и милостью рядом с ним и не пахнет.       — В какой-то момент я настолько отчаялся, — Альбус повёл рукой в воздухе, — что подумал, что ты мёртв, совсем как…       — Тише, не надо, давай не будем говорить об этом. — Ответом ему послужил возмущённый, яростный взгляд. — Прошу тебя, не здесь, не сейчас.       Геллерт притянул Альбуса к себе и, не дав возможности возразить, с трепетом поцеловал в лоб, после чего потянул в хитросплетение министерских коридоров, искусно лавируя между спешащих клерков.       — Что ты делаешь? — Альбус упёрся ногами в пол и выдернул руку. — Геллерт! Что ты делаешь?       — Краду вас, мистер Дамблдор, — нетерпеливо бросил тот.       Геллерт снова взял его за руку. Он ожидал вспышки недовольства или даже злости, но Альбус рассмеялся — звонко, весело, от души. Такого смеха Геллерт давно не слышал: последнее, что он помнил из того, что было до, — вечные ссоры и гнетущий холод тайн и недомолвок.       Всю дорогу до Атриума он сжимал руку Альбуса так сильно, что самому было больно, но не мог ослабить хватку, потому что боялся, что всё переменится так же мгновенно, как наладилось. Буквально втолкнув Альбуса в первый же попавшийся камин и ввалившись следом, из-за чего пришлось прижаться к нему всем телом, Геллерт бросил горсть пороха и произнёс на ухо Алу:       — Годрикова Впадина, Западная улица, дом номер 9.       Изумрудное пламя взвилось кверху, охватив их и в следующую же минуту выплюнув в гостиной дома Дамблдоров. Геллерт нехотя отстранился и с осторожностью огляделся, боясь и в то же время желая убедиться, что тут всё по-прежнему, но ни страхи, ни ожидания не оправдались. Дом, в котором он провёл лучшие годы жизни, ничуть не изменился за то время, пока его не было, но, даже несмотря на это, казался незнакомым, чужим.       — Я как будто во сне, — медленно проговорил он, оглядываясь вокруг. — В ночном кошмаре.       — Со временем привыкаешь жить в ночном кошмаре, — тихо ответил Альбус, обвив руки вокруг груди Геллерта и положив голову на его плечо.       Его хватка была сильной, будто он считал Геллерта мороком и боялся отпустить. Тот осторожно развернулся и погладил его по щеке, радуясь, что Альбус прильнул к нему в таком искреннем и беззащитном жесте. Впервые за всё то время, что прошло со смерти Гарри, Геллерт почувствовал, что стена отчуждения между ними пала. Они оба были виновны в том, что произошло, абсолютно одинаково — ни больше, ни меньше.       — Прости меня, Ал, — почти беззвучно прошептал Геллерт, но тот лишь затряс головой.       — Перестань, просто… — Альбус приблизил своё лицо к его лицу, так, что Геллерт при желании мог пересчитать его ресницы. — Просто поцелуй меня уже наконец.       Геллерт не заставил просить себя дважды. Накрыв губы Альбуса своими, он с головой нырнул в омут ощущений. Всё было как во снах, что преследовали его из ночи в ночь, но теплее, ярче — как возвращение домой после долгих скитаний на чужбине. Геллерт почувствовал жар, разливающийся в груди. Сердце бешено колотилось, а может, это было сердцебиение Ала, которое он чувствовал как своё. Становилось жарче, Геллерт начал изнывать от нетерпения, да и Альбус, льнущий к нему всем телом, ситуацию не улучшал. Поцелуи стали нетерпеливее, Геллерт то и дело кусал губы Ала, одновременно с этим пытаясь отыскать пуговицы его мантии.       — Подожди… — Альбус отстранился, тяжело дыша. Его щёки тронул яркий румянец, а глаза блестели, как тысячи сверхновых. — Ты же не забыл путь в спальню, верно?       Игривость в его взгляде завела Геллерта ещё сильнее. Хищно усмехнувшись, он прытко рванул к лестнице, увлекая за собой Альбуса.       Едва они ввалились в спальню, Геллерту хватило терпения лишь на то, чтобы захлопнуть дверь. Он опрокинул Альбуса на кровать и снова принялся жадно его целовать. Скользя языком вниз по шее к ключицам и груди Ала, Геллерт руками исследовал его тело, вспоминал дюйм за дюймом: впалый живот и выступающие рёбра, которые он одно за другим обвёл пальцами, крепкие ягодицы и сильные бёдра. Альбус под ним извивался, то и дело срывался на стоны, изнывая от нетерпения, и это возбуждало только сильнее. На мгновение Геллерт остановился, но для того лишь, чтобы поцеловать Ала и снова отстраниться, нависнув над ним и пристально вглядываясь в его лицо.       — Посмотри на меня, — попросил он, когда Альбус завозился под ним, выказывая недовольство. Тот открыл глаза, встретив его взгляд затуманенным взором, полным страсти и желания. — Я люблю тебя, Ал. И всегда буду.       — О, милый.       Альбус улыбнулся, отчего в уголках его глаз появились лучики морщинок. Он притянул Геллерта к себе, поцеловал в висок, а потом совершенно неожиданно подмял под себя, оседлав и сжав его бёдра ногами. Коварно улыбнувшись (эта улыбка никогда не предвещала ничего безобидного), Альбус стал нарочито медленно тереться пахом о его пах. Геллерт застонал и вцепился пальцами в бёдра Ала, вонзив ногти в нежную кожу.       — Решил поиграть? — вскинув бровь, прошептал он. Альбус в ответ на это лишь снова заелозил бёдрами. — Ну уж нет, так не пойдёт.       Скинув с себя Альбуса и тут же навалившись сверху, Геллерт впился в его рот жёстким поцелуем. Руки снова продолжили свой путь по телу, ногти вонзались в кожу, оставляя на ней алые царапины, Альбус стонал то ли от наслаждения, то ли от боли. Согнув его ноги в коленях и скрестив у себя за спиной, Геллерт сменил страсть на нежность так же быстро, как принимал все решения в этот сумасшедший день.       Он впитывал в себя всё: запах их тел и лавандовый аромат постельного белья, голос Альбуса, срывающийся с еле различимого шёпота на крик, каждое прикосновение губ и каждый прерывистый вздох. В окно светила полная луна, ночь выдалась на удивление ясной. Геллерт лежал в постели, которая всегда казалась ему мягче любой другой кровати, и обнимал устроившегося у него на груди Альбуса. Он думал о том, что лучшего решения, чем остаться здесь, в своей жизни не принимал, и отнюдь это не было слабостью. Нет, он бы с радостью упал на пол подле ног Ала, как верный пёс, и даже тогда не растерял бы своего достоинства.       — Ты спишь? — позвал Геллерт. Получив в ответ тихое «нет», он поцеловал Ала в макушку и продолжил: — Давай сбежим?       — Что? — фыркнул Альбус. Он приподнялся и взглянул на Геллерта. — Куда? О чём ты?       — Убежим, как мы и мечтали. Построим лучший мир, для нас обоих. Отыщем наконец камень и мантию, а потом…       — Лер…       — Ты же хочешь этого, верно? — Геллерт внутренне похолодел. Его не было больше двух лет, кто знает, что могло за это время измениться. Да Мерлина ради! За это время могло измениться всё!       — Я не могу, — осторожно ответил Альбус.       — А что, президент Кройн не сможет без тебя обойтись? — он скривился от прозвучавшего в собственном голосе сарказма. — Прости.       — Не в этом дело, — Альбус снова положил голову ему на грудь и обвил руками, будто боялся, что он рассердится и уйдёт. — Я не разделяю твои методы.       — Вот как? — В глубине души Геллерт давно знал это, но слышать подобное было неприятно. — Что изменилось?       Вспышка злости оказалась кратковременной, и сейчас в нём горело одно лишь любопытство, хоть и остался после этих слов горький осадок.       — Многое, ты же знаешь, но я не могу сказать точно.       Он медленно вдохнул травянистый запах волос Альбуса. Ответить было нечего, да и смысла в этом никакого не было.       — Ты же останешься, правда? Ты не уйдёшь снова? — тихо проговорил Альбус, затаив дыхание.       — Поговорим обо всём утром, — после непродолжительного молчания ответил Геллерт и снова его поцеловал.       Альбус давно уснул, мирно посапывая у него под боком, но Геллерт не мог сомкнуть глаз. Он всё думал о том, что сказал Ал, о его просьбе остаться. И что будет, если он останется? Он снова будет сидеть в Годриковой Впадине, вяло ругаться с Батильдой и ждать Ала из Министерства? Научится готовить, вязать носки и сплетничать о соседях? Бросит всё, что начал и чего добился за эти годы? На мгновение эта мысль показалась ему не такой безумной. На секунду, глядя на мирно спящего Ала, свернувшегося калачиком, он подумал было, что готов согласиться — и плевать на все цели и планы.       Геллерт погрузился в беспокойный полусон, из которого его вырвал настойчивый стук. Светало. Глянув в окно, он увидел тёмный силуэт филина, недовольно бьющего крыльями по стеклу. Стараясь не разбудить Ала, он выбрался из постели и, открыв окно, впустил птицу. Опустившись на подоконник, филин взъерошился, отряхиваясь от капель тумана, и самодовольно протянул ему лапку. Геллерт забрал записку и развернул её. Тусклый предутренний свет выхватил всего несколько слов: «М.Х. в деле. Дальше всё зависит только от тебя. Э.Р.». Перечитав несколько раз, Геллерт скомкал листок и бросил его в камин. Дотлевающие угли тут же вспыхнули алым, дюйм за дюймом пожирая пергамент. Дождавшись, пока записка окончательно осыплется пеплом, он вернулся к постели и присел на край.       Сна не было ни в одном глазу. Новости от Розье оказались некстати — или наоборот? Как посмотреть. На какое-то чудное мгновение Геллерт готов был забыть обо всём, что планировал, бросить всё, что начал и чего добился, наплевать на все условности и навсегда прикрепившееся к нему клеймо убийцы, но вот эта новость, этот жалкий клочок пергамента… Он обернулся и посмотрел на Альбуса. «Дальше всё зависит только от тебя», — писал Розье. От него зависит весь мир и их с Алом счастливое будущее. От него зависит, сможет ли он вернуть Гарри. Геллерт запустил руки в волосы и застонал.       — Лер?       Он поднял голову. Альбус сонно завозился, но глаза не открыл. Геллерт погладил его по руке.       — Всё в порядке, ударился ногой о ножку кровати.       — О-о-о, это определённо была любовь, но передай кровати: ты мой.       — Обязательно, — усмехнулся Геллерт, почувствовав, как неприятно кольнуло сердце.       Перевернувшись на другой бок, Альбус снова провалился в сон, и всё веселье как рукой сняло. Геллерт неторопливо собрал с пола свои вещи и оделся. В царящем в спальне привычном бардаке он с трудом отыскал пергамент и писчие принадлежности. На то, чтобы составить письмо, ушло не меньше часа: одна за другой его попытки всё объяснить отправлялись в камин.       «Мой дорогой Ал,       Если бы всё было так просто, если бы я мог, я бы нарисовал для тебя идеальный мир.       Твой вопрос поставил меня в тупик, и в какое-то мгновение я готов был согласиться, но не могу. Ты не представляешь, как трудно далось мне это решение, но предстоит ещё так много сделать, и я знаю, что ты мне в этом не помощник. Это не обвинение — лишь вывод, к которому я пришёл после долгих раздумий и твоих собственных слов. Мы всегда стремились к одному и тому же, желали одного и того же, но видели мир в разных красках; пути у нас тоже разные — удивительно, как жизнь сама развела нас на этом перекрёстке. Однако помни, что в конечном итоге мы встретимся, и всё станет как прежде.       Я осознал, как эгоистично было скрываться, но при любой возможности потакать собственному желанию тебя видеть. На обратной стороне я оставлю координаты, по которым ты всегда сможешь меня найти — если захочешь проклясть, заскучаешь или тебе что-нибудь понадобится. Я всегда приду к тебе на помощь.       Пожалуйста, не забывай, что всё, что я делаю, я делаю в том числе и из любви к самым дорогим моему сердцу людям. И всегда, просыпаясь утром и засыпая ночью, когда ты рад и когда на душе тяжело, когда за окном солнце и когда ненастье, помни одну вещь.       Я люблю тебя.       Лер».       Перечитав написанное несколько раз, Геллерт согнул листок вдвое и положил на подушку рядом с Алом, который всё так же безмятежно, ни о чём не подозревая, спал. Его преследовало назойливое чувство, будто он что-то забыл. В виске пульсировала тупая боль, словно какая-то мысль всё никак не могла пробиться наружу. Задвинув неприятные чувства в дальний угол сознания и чувствуя, как щемит сердце, скованное всеобъемлющей тоской, Геллерт укрыл Альбуса одеялом до самого подбородка и, склонившись, поцеловал его в лоб.       «Нужно идти», — думал он, но продолжал стоять на месте.       «Лишь минуту, — убеждал себя Геллерт, — чтобы бросить на него последний взгляд».       Но минута растягивалась в бесконечность.       «Нет ничего плохого в том, чтобы передумать и остаться», — закралась в голову мысль, ударившая, словно молния. Геллерт глубоко вдохнул и медленно выдохнул.       Он разжёг в камине огонь — так он делал когда-то давно, чтобы Ал просыпался в тепле, когда ночи выдавались особенно тёмными и холодными. Осмотревшись напоследок, Геллерт вышел из спальни, ни разу не оглянувшись, что оказалось совсем не просто. Он стремительно промчался по холлу, но тут что-то привлекло его внимание и заставило затормозить.       Зеркало. Он давно не видел собственного отражения, и Альбус оказался прав: он выглядел не просто измождённым, он казался призраком себя прежнего. С отвращением отвернувшись, Геллерт покинул дом и бегом спустился с крыльца. Неприятное чувство, зародившееся ещё в спальне, только усилилось, и, уперев руки в колени, он тяжело задышал, подавляя рвотные позывы.       С ним не случалось панических атак лет с тринадцати, Геллерт даже забыл, каково это — бороться за каждый глоток воздуха, заставлять себя двигаться дальше вместо того, чтобы забиться в самый дальний закоулок, где никто и ничто его не достанет, и случившееся оказалось для него полной неожиданностью. Казалось, на то, чтобы хоть как-то взять себя в руки, ушла целая вечность. Выпрямившись, он заметил Батильду, внимательно наблюдающую за ним сквозь окно в гостиной её дома. Даже через дорогу и плотный утренний туман Геллерт узнал её любимую трубку, которую она то и дело подносила к губам. Борясь с затопившим его стыдом, оттого что кто-то застал его с поличным в минуту слабости, Геллерт с трудом отвёл взгляд и аппарировал.       Он не хотел признавать своё бегство, но стены и пустые коридоры, в которых он вырос, которые хранили тени и запахи былых времён и с каждым шагом воскрешали воспоминания, пахнущие кедром, миндалём и сладкими персиками, — они были свидетелями его позора. Как и Батильда. Как всегда Батильда.       О его новом доме в Италии было известно лишь двум людям, включая его самого, поэтому Геллерт не удивился, узнав, что у него гости.       С Этьеном Розье он познакомился давно, ещё будучи мальчишкой, на одной из псевдобогемных вечеринок эксцентричных волшебников и ведьм, куда его вечно таскала Батильда. Он скучал, бесцельно шатаясь по коридорам обветшалого дома старика Хэмиша Олдриджа — весьма посредственного поэта из той компании, — пока не ввалился в одну из закрытых комнат, чтобы скоротать время, и не обнаружил там страстную парочку. Ехидно покашляв (наглости ему и тогда хватало — наверно, этим в конечном итоге двенадцатилетний сопляк, каким был тогда Гриндевальд, и подкупил двадцатишестилетнего Розье), Геллерт вышел и прислонился плечом к стене. Минуту спустя из комнаты вылетела и промчалась мимо него какая-то дамочка, ещё чуть погодя появился ухмыляющийся Розье — молодой наследник старого рода, оказавшийся здесь, как и сам Геллерт, по воле судьбы, а отнюдь не по своей собственной.       С тех пор много воды утекло. Было время, когда они поддерживали связь, обмениваясь письмами по несколько раз в месяц, бывало, они не общались годами. По мере взросления Гриндевальда Розье стал его проводником во многих сферах жизни, но самое главное, Геллерт знал, что любое его начинание найдёт отклик и помощь. И он прекрасно знал этому причину.       Розье было уже далеко за тридцать, но он был по-прежнему красив, а кроме того, богат, влиятелен, умён и холост. Взгляд чарующих голубых глаз с тёмным ободком по краям укладывал к его ногам штабели мадемуазелей и мсье, как изящно называл своих поклонниц и воздыхателей сам Этьен, но ни одну кандидатуру он не счёл достойной идти с ним по миру рука об руку. Геллерту однажды пришлось признать, что, не будь у него Альбуса, он и сам бы, вероятно, не избежал несчастной участи очередного соблазнённого Этьеном, на что тот лукаво ответил, будто бы, не будь у Геллерта Альбуса, он предложил бы Гриндевальду нечто большее, нежели обольстительный взгляд и одну-единственную ночь. Геллерт тогда безразлично пожал плечами: ему это нисколько не польстило, поскольку говорил Розье красиво и много, но в большинстве своём попусту.       Геллерта до сих пор одолевали отголоски паники, вызывавшие раздражение и досаду. Пройдя в гостиную, он без капли изумления и энтузиазма обнаружил вальяжно развалившегося в кресле Розье. Соседнее кресло тоже было занято. Скользнув взглядом по лицу, наполовину скрытому в тени, Геллерт нахмурился. Гость показался ему смутно знакомым, но память упорно отказывалась выдавать какие-либо секреты.       Заметив его, Розье и гость неторопливо поднялись с кресел. На лице Этьена расползлась довольная плутовская улыбка. Незнакомец шагнул навстречу Геллерту, выходя на свет. Отчётливо проступили классические черты лица, обрамлённого смоляными, словно нарисованными, кудрями, чёрные миндалевидные глаза и ямочки на щеках. Точившая Геллерта последние минуты паранойя взвилась до невозможного.       Мужчина протянул руку, облачённую в белую перчатку, и тихо, чуть ли не мурлыча, с улыбкой произнёс:       — Здравствуйте, мистер Гриндевальд. Рад вас снова видеть. Вы, должно быть, меня уже не помните, наша первая и единственная встреча была довольно сумбурной: предновогодняя суета, спешка и всё такое. Позвольте ещё раз представиться, — мужчина театрально склонил голову чуть набок. — Марк Холланд, к вашим услугам.