Часть истории

      Альбус нервно постукивал пальцами по грязной столешнице, из-под капюшона оглядывая паб. Старым добрым «Дырявым котлом» тут и не пахло, публика на первый взгляд доверия не внушала. Да и на второй тоже. Оставалось гадать, откуда Лер мог знать подобное место, и надеяться, что это лишь нелепое стечение обстоятельств. Ожидание неприятно затягивалось, чего обычно не случалось, потому что Геллерт отличался дотошной пунктуальностью. Не то чтобы Альбус волновался, но обстановка (точнее зарождающаяся в другом конце зала потасовка, начавшаяся с пролитого пива) стала немного угнетать.       — Заждался? — раздался над самым ухом тихий голос. Альбус вздрогнул от неожиданности — засмотревшись на драку, он не заметил подошедшего сзади Геллерта. Сев напротив, Гриндевальд немного сдвинул капюшон, открывая лицо. — Прости, что заставил ждать. Возникли непредвиденные неприятности.       — Неприятности? — Альбус уже было нахмурился, но, заметив кривую усмешку, тронувшую губы Лера, подозрительно прищурился. Он знал, что ответа не получит, и спрашивал скорее инстинктивно, нежели на что-то рассчитывая. Как и ожидалось, Геллерт лишь улыбнулся — смесь таинственности и вежливой предупредительности. Потерев непроизвольно вскинутую бровь, Альбус перевёл тему. — Почему мы всё ещё сидим? Хочешь задержаться здесь?       — Ну да, неплохое место, тихое, — Геллерт скосил взгляд на бушующую компанию как раз в тот момент, когда один из пьяниц разбил бутылку о голову другого. — Смотри, даже шуты есть — хороший рекламный ход. Тебе разве не захочется вернуться сюда снова?       Неприятное ощущение кольнуло Альбуса. Раздражение? Кто-то из них был явно не в духе, но он не мог понять, кто именно. Такое случается, когда сидишь в неподвижном поезде, в то время как соседний поезд трогается, и первые несколько секунд ты всё никак не можешь понять, действительно ли тронулся другой поезд или всё-таки твой.       — Ты ждёшь кого-то ещё?       То, что Геллерт не торопился с ответом, только подтверждало его догадки, и Альбус начинал злиться. Он поднялся.       — Куда ты? — тут же взвился Геллерт, хватая его за руку.       Альбус резко развернулся и уставился на него.       — Да что с тобой не так, Лер? У тебя опять какие-то дела с Розье? — заметив, как грубо звучит его голос, он смягчился. — Это не должно быть что-то серьёзное. Послушай, Агнесс говорит, от него одни проблемы.       — У меня не опять какие-то дела с Розье, — нахмурился Геллерт. — Они у меня постоянно. А твоей дорогой Агнесс лучше бы не болтать лишнего, а то кто знает, вдруг наследство перейдёт не её любимому папочке, а ещё какому-нибудь дальнему кузену.       Помолчав, он добавил:       — Я не планировал встречу с Розье, но он сказал, что это срочно.       Альбус прикрыл глаза. С чего он так разозлился? Дело было явно не в самой встрече. Дело было в Этьене Розье. Будь это кто-то другой, он даже не подумал бы устраивать сцену, но Розье… Альбус ревновал. Не как мальчишка, которому лучший друг (на самом деле намного больше, чем просто друг) рассказывает об умном и одарённом старшем товарище, а как взрослый мужчина, осознающий всю пагубность его влияния. Понимание принесло облегчение. По крайней мере отчасти ушла злость. Альбус вернулся на место.       — А с чего это ты снова общаешься с Агнесс Розье? — подозрительно прищурился Геллерт, сверля его взглядом.       Альбус пожал плечами и вежливо улыбнулся.       — Почему бы и нет? Мы всегда были хорошими друзьями…       — Ты её терпеть не мог.       — …и одна ошибка, допущенная по юношеской глупости…       — Ого, так за десять лет ты внезапно стал мудрецом. Что проповедуешь? Любовь к ближнему? Непротивление? Мир во всём мире?       — …не должна положить конец хорошим отношениям. К тому же, теперь она замужем, и её одержимость нами и детские обиды остались в прошлом. А вот чем занимаешься ты, Лер? О тебе ничего не слышно.       В точности скопировав его улыбку, Геллерт небрежно бросил:       — Так, по мелочи.       Альбус подозрительно прищурился, но Геллерт взял его руку в свою и прижал пальцы к губам — жест, говорящий непомерно многое, предлагающий остановиться, пока не зашло слишком далеко, развеивающий повисшее между ними напряжение. В такие мгновения он готов был закрыть глаза на всё, что казалось неправильным, и забыть обо всех своих принципах.       — Сердечно извиняюсь, что прерываю столь трогательную сцену.       Альбус вздрогнул и, сцепив руки в замок, немигающим взглядом уставился на гостя. Розье практически не изменился с их первой и единственной встречи несколько лет назад, когда Ал обнаружил в гостиной Геллерта незнакомца, чувствовавшего себя, казалось бы, вполне комфортно и, можно даже сказать, как дома. Незнакомец оказался давним другом Лера, но даже это не избавило его от недоверия и настороженности со стороны Дамблдора. Одолжив стул у соседнего стола, Розье сел по другую сторону от Геллерта.       — Хорошо выглядите, Альбус, — сверкнув глазами и излучая миролюбие, улыбнулся он. Альбус ответил ему такой же сладкой улыбкой, мысленно желая, чтобы Розье на этом же самом месте и провалился.       — Не так хорошо, как вы, Этьен, но спасибо.       Запустив руки в карманы мантии, Розье извлёк небольшой кожаный мешок и пару свитков.       — Мне неудобно забирать вашего жениха в такой чудесный вечер, Альбус, — он скосил на Ала виноватый взгляд, в котором не было ни капли искренности, — но дела не ждут. С вашего позволения…       Он не договорил и развернул один из свитков, заставив Геллерта придвинуться ближе. Альбус откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Вечер явно пошёл не так, как он планировал. Они с Лером нечасто могли позволить себе такие моменты: порой разлука затягивалась на месяцы, последняя встреча была и вовсе полгода назад. Геллерт практически не бывал в Англии, и Альбус знал, что он плетёт какие-то политические интриги. Осуждал ли он? Да, отчасти. Но также он осознавал, что не имеет на это права, поскольку и сам занимался тем же. Пускай их методы различались, пускай сам Альбус строил карьеру открыто, пускай ему совсем не нравилась политика — надо же, ушло целое десятилетие, чтобы это осознать, — но он уже настолько застрял в этой грязи, что пути назад не было. В этом и заключалось главное различие между ними: Геллерту всё это было по душе, хоть он и утверждал, что единственное, к чему стремится, — изменить существующую систему.       У них был уговор: не вмешиваться в дела друг друга. Так они и поступали — до этого самого момента, когда Лер нарушил одно из главных правил: оставлять эти самые дела за закрытыми дверьми. И от этого горечь разочарования казалась ещё сильнее. Альбус молча поднялся и опустил руку на плечо Геллерта. Тот бросил на него беглый взгляд и снова повернулся к Розье, который ему что-то тихо втолковывал.       — Я подожду тебя на улице, — сказал он и, получив в ответ кивок, двинулся к выходу мимо уладившей все неприятности и продолжившей по-прежнему шумно, но теперь уже дружно напиваться компании.       Свежий воздух врезался в лёгкие, и только сейчас Альбус осознал, какие духота и смрад царили в пабе. Уже давно стемнело, небо заволокло серыми облаками, но кое-где всё-таки перемигивались одинокие звёзды. Грязь под ногами замёрзла и теперь иглами впивалась в ступни — даже ботинки не спасали. В воздухе медленно кружились мокрые снежинки и, едва коснувшись холодной земли или тёплой кожи, таяли. Изо рта вырывались облачка пара, пальцы тут же замёрзли и задеревенели. Альбус отошёл от входа и сцепил руки за спиной.       Последние месяцы выдались особенно тяжёлыми — пришлось многое обдумать и решить для себя самого. Работа в Министерстве начала его тяготить. Не то чтобы он изначально не знал, на что шёл, — наверно, просто не думал, что всё так. Был ли это юношеский максимализм или просто наивность, кто знает, но теперь работа клерка, какие бы перспективы за собой ни влекла, не казалась ему делом всей жизни. Однако без скандала из политики не уходят, а ещё более повышенное внимание к своей персоне Альбусу было не нужно. Он нарисовал вокруг себя замкнутый круг, выйти из которого было невозможно.       Но он мог добавить в него новую составляющую.       Альбус давно для себя решил, что хочет заниматься исследованиями и наукой, изучать редкие отрасли магии, давать миру больше, чем пустые или, что ещё хуже, дискриминирующие акты и постановления, кои Министерство штамповало с невероятной скоростью. Он желал действительно сделать мир лучше, а не только притворяться, что делает. Геллерт наверняка желал того же. Или думал, что желает, — в этом Альбус ещё не до конца разобрался. Он не мог понять, что на самом деле двигало Гриндевальдом — желание построить идеальное общество или… подчинить его своей воле?       В последние годы Альбус часто замечал за Геллертом доминантное поведение, граничащее с высокомерием, нетерпимостью к несогласию и совершенным непринятием альтернативного мнения. И он научился обходить темы, по вопросам которых их взгляды расходились, как опытный адмирал обходит коралловые рифы и подводные скалы. Другие бы сказали, что это искусство, требующее мудрости и дальновидности. Альбус считал это трусостью. Закрывая глаза на то, что могло аукнуться ему в будущем большим горем и проблемам, он знал, что это неправильно. И всё равно продолжал закрывать глаза — просто потому, что так было удобно в этот самый момент. У Альбуса не было возможности быть рядом с Геллертом всё время — этой привилегии он давным-давно лишился, — и, как бы эгоистично это ни было, он не собирался лишать себя ещё и шанса быть с ним хотя бы в эти считанные часы от заката до рассвета, выпадавшие реже удачного расклада Таро.       Он с досадой пнул попавшийся под ногу камень и проследил траекторию полёта. Время тянулось настолько медленно, что казалось, будто прошла целая вечность. Будь на месте Геллерта кто-то другой, Альбус давно бы всё бросил, вернулся домой или, что вероятнее, наведался бы в лабораторию. В последнее время он замечал, что часы, проведённые за опытами (нередко в компании Николаса Фламеля), стали чем-то вроде лекарства от беспрерывных навязчивых мыслей, крутившихся вокруг Геллерта, Министерства, политики и идей вроде той, чтобы сбежать от всего этого на необитаемый остров и жить мирным отшельником.       С Фламелем Альбус познакомился пару лет назад. Тогда он думал, что, должно быть, сама судьба свела их, потому что он был новичком-любителем, имевшим за плечами пару-тройку публикаций в «Трансфигурации сегодня» и «Практике зельевара», а Фламель… ну, он был Фламелем. Они случайно столкнулись в Министерстве, и Альбус, осознав, кто стоит перед ним, не мог поверить собственной удаче. Николас цветисто извинился, сказав, что это была только его вина, и в знак раскаяния пригласил Альбуса отобедать. Ещё тогда следовало догадаться, что было в этом что-то нечистое — если бы каждый, кто по неосторожности толкнул в Министерстве другого, приглашал его на обед, работать было бы некому, — однако такая мысль даже не пришла Альбусу в голову, потому что… ну в самом деле, его на обед пригласил не кто иной, как Николас Фламель, чёрт побери!       Обед оказался чистейшей формальностью — ни один из них практически не прикоснулся к еде. Фламель сам заговорил о публикациях Дамблдора, высоко оценил его идеи, похвалил за смелость и сказал, что тот далеко пойдёт. А потом просто предложил как-нибудь заглянуть в его штаб — место, где работали и творили несколько десятков талантливых зельеваров со всего мира. После этого предложения тоже следовало заподозрить нечто неладное — ну не может же великий алхимик приглашать в свою святая святых каждого встречного. Но увы. Только спустя месяцы знакомства и упорной совместной работы Фламель признался, что то столкновение в Министерстве не было случайным, что он целенаправленно искал Альбуса, стремясь разыграть именно эту партию. «И как видишь, — подмигнул тогда Николас ошеломлённому Дамблдору, — всё вышло даже лучше, чем я ожидал!»       Альбус оглянулся на шумно открывшуюся дверь паба, ожидая увидеть наконец Геллерта, но это снова был кто-то другой. Видно, он совсем отчаялся, раз продолжал ждать. Его бы не удивило, если бы Гриндевальд вышел и, распрощавшись, укатил в закат с Розье. Он поморщился. Вероятно, для ревности не было веских причин — по крайней мере, Лер их ему не давал. И он был прав в том, что нужно меньше слушать Агнесс, потому что по большей части именно её речи сделали Альбуса параноиком по отношению к Этьену.       Они принадлежали к одной семье, но разным её ветвям, приходясь друг другу настолько дальними кузенами, что и сами не сразу могли определить степень своего родства, а уж Альбус в это и подавно не вникал. Этьен был главой рода, но в свои сорок, хоть для волшебника это и был незначительный возраст, так и не обзавёлся ни парой, ни детьми, поэтому по умолчанию наследником рода Розье был как раз отец Агнесс, Вивьен. Правда, многие сомневались, что старик доживёт до заветного момента. Причин тому было немало. Во-первых, Вивьен был намного старше Этьена. Во-вторых, своим переездом в Англию родители Агнесс осознанно откололись от семьи. И в-третьих, «по умолчанию» было сущей формальностью, и Этьен в любое мгновение мог воспользоваться другим из своих кузенов, которые для него были чем-то вроде игральных карт, из которых он пытался составить самую выгодную партию. Постоянная неопределённость злила Агнесс, а женщине в таком состоянии доверять нельзя. Но что было смешнее всего, Альбус хотел верить в то, что это был их общий враг, настоящее зло воплоти. Даже если этим самым злом на самом деле был совсем не Этьен Розье.       Согревающие чары начали развеиваться, и Альбус ощущал, как холод медленно пробирается под кожу. Люди всё выходили, но ни в одном из них он не узнавал Геллерта, и только когда почувствовал, что ещё чуть-чуть — и с него будет достаточно, заметил приближающуюся широким шагом фигуру.       — А ты не торопился, — сухо заметил Альбус, но весь образ рассыпался, когда он непроизвольно шмыгнул носом. Геллерт рассмеялся и притянул его к себе, так что Ал уткнулся подбородком в его плечо. По-хорошему, надо было продолжить злиться, чтобы дать Гриндевальду понять, что произошедшее не нормально, но до рассвета оставалось совсем ничего, и окончательно портить себе настроение совершенно не хотелось.       — Но ты же меня простишь, — тихо проговорил Геллерт, дыханием обжигая Альбусу шею.       — Не обольщайся, — глухо откликнулся тот, втайне млея от разливающегося по телу тепла, — это только потому, что ты приятно пахнешь.       Геллерт фыркнул.       — Прости, — уже серьёзно сказал он, и Альбусу даже почудилось, что Лер действительно сожалеет. — Я правда не думал, что так выйдет.       — Хорошо, — согласился Альбус, но быстро добавил: — На этот раз. Прогуляемся?       — Ты не замёрз? — Геллерт выгнул бровь, крепче сжав его ледяные ладони.       — Нет, — не моргнув и глазом, солгал он.       Вдвоём они бок о бок молча шли по пустынной дороге. Несмотря на то, что времени для раздумий у него было предостаточно, Альбус не мог решить, как лучше сказать Геллерту то, о чём не решался написать, и пинал встречавшиеся по пути камни, надеясь, что слова придут сами собой.       — Тебе уже третий десяток лет, а ты до сих пор ведёшь себя, как ребёнок, — проворчал Геллерт с теплотой в голосе, будто действительно разговаривал с несмышлёным малышом.       На минуту отвлёкшись от мыслей, Альбус рассмеялся и толкнул его плечом.       — Смирись, я всегда буду таким. И это лучше, чем быть ворчащим стариком в двадцать шесть.       — Надеюсь, ты не меня имеешь в виду. — Заметив его вскинутые брови, Геллерт скривился и буркнул: — Ты меня недооцениваешь.       Альбус фыркнул, но тут же посерьёзнел.       — Так что за дела у тебя были с Розье? — будто бы невзначай спросил он, стараясь казаться как можно более незаинтересованным.       Геллерт затормозил так резко, что Альбус не сразу это заметил и прошагал ещё несколько футов. Обернувшись, он наткнулся на осуждающий взгляд Гриндевальда.       — Да, я помню, это не моё дело, — тут же пошёл он на попятную, опасаясь, что его слова могут вылиться в крупную ссору.       — Не в этом дело, Ал, — сухо возразил Геллерт, покачав головой.       — Да, понимаю.       Он правда понимал — только умом, а не сердцем. Наверное, потому что его сердце осталось в тех далёких временах, когда всё ещё было хорошо.       — Кстати, — заговорил он спустя некоторое время, надеясь уйти подальше от опасной темы, — с чего это Розье назвал меня твоим женихом?       Подобное обращение ещё тогда, в пабе, заставило Альбуса содрогнуться всем телом. Не то чтобы это было неприятно, просто… неожиданно. Да и они с Геллертом никогда не распределяли роли. Конечно, они знали (именно знали — не рассчитывали, не надеялись, не мечтали), что проведут вместе всю жизнь, но сказочных иллюзий ни один из них не питал.       — Этьен сам пришёл к такому выводу, — немного подумав, ответил Геллерт. — Я не стал его разубеждать. Думаю, это к лучшему.       «Это держит дистанцию между вами, — подумал Альбус. — Устанавливает границы ваших отношений».       — Не за что, — вслух произнёс он. — Я рад, что ты можешь извлечь пользу из наших встреч.       Под нос проворчав что-то нечленораздельное, Геллерт повернулся к нему.       — Теперь моя очередь задавать вопросы. — Выдержав трагическую паузу, он со всей иронией, на которую был способен, воскликнул: — Что это, Мерлина ради, такое?       Альбус усмехнулся и почесал небольшую бороду. Даже для него самого ощущения до сих пор были непривычные, хотя за последние несколько недель уже пора было смириться, так что уж говорить о Геллерте.       — Нравится? — вплотную приблизившись к Гриндевальду, с интересом спросил он.       — Это что, какой-то протест? — задумчиво ответил вопросом на вопрос тот, взяв Альбуса за подбородок и погладив по колючей щеке. — Если так, то я жду условий.       — Побреюсь, когда всё кончится и станет, как прежде.       Это было первое, что пришло ему в голову. Звучало больше как что-то неисполнимое, нежели реальность, как бы Геллерт ни убеждал его в обратном. Альбус мысленно горько усмехнулся. Похоже, придётся ему отращивать бороду до пояса.       — Ал, — Геллерт поджал губы и посмотрел на него, как на побитого щенка — с быстро проходящей жалостью, — не надо всё усложнять ещё больше…       Альбус кивнул и мягко, но настойчиво убрал его руки.       — Придётся тебя разочаровать, но на этом новости, которые тебе, вероятно, не понравятся, не закончились, — тихо проговорил он, будучи уверенным, что эти слова совсем не внушают Геллерту доверия. — Идём, стоять холодно.       — Не нагнетай, — недовольно велел Геллерт, когда спустя пару минут Альбус всё ещё не спешил начать.       — Прежде должен сказать, что я много думал об этом, и решение далось мне нелегко, — начал тот, медленно выговаривая каждое слово. Выложив перед Лером все карты, как есть, он замолчал, ожидая реакции.       — Сегодня, должно быть, день плохих розыгрышей, — после продолжительного молчания сказал Геллерт. — Ты не можешь всё бросить. Ты был рождён для политики.       — Видимо, я был рождён для неё не в те времена.       — Не говори ерунды, Альбус, — Геллерт жёстко его перебил. — Если ты трусишь или сдаёшься, опасаясь оппозиции и борьбы, то моему разочарованию нет предела.       — Я не трушу и не отступаю, — Альбус начинал злиться, потому что лицемерие, которое Лер выдавал за праведные идеалы, уже стояло поперёк горла. — Я расставляю приоритеты. Ты ведь поступил так же, не правда ли?       — Всё, что я делаю, я делаю для тебя!       Крик заставил его вздрогнуть. Несколько ворон с карканьем взлетели в небо, оставив позади одиноко закачавшиеся голые ветви тисов. Злость и обвинение во взгляде Геллерта обжигали — нечасто Альбусу приходилось испытывать подобное на себе, и от этого каждый новый раз был как самый первый.       — Я этого не просил! — в лицо ему прошипел он.       Воцарилось молчание. Они стояли друг напротив друга, ожесточённые недопониманием, тайнами и ошибками — собственными и другого. За годы разлуки между ними пролегла пропасть, которая с каждым невыполненным обещанием, каждой ссорой и вспышкой ревности становилась только шире и глубже. Осознав это, Альбус ужаснулся. Геллерт, казалось, думал о чём-то похожем.       — И что ты планируешь дальше? — уже без злости, но всё ещё грубо спросил он.       — Не переживай, на месте я сидеть не собираюсь, — спокойно ответил Ал. — К тому же я не ухожу насовсем — это невозможно, сам понимаешь. Но я ставлю политику на второй план.       — И что ты ставишь на первый?       — Я возвращаюсь в Хогвартс.       Геллерт застыл, как вкопанный. Альбус знал, какая мысль пришла ему в голову, и продолжил:       — Буду преподавать Трансфигурацию — в конце года как раз освобождается должность, потому что Харди наконец решила навсегда распрощаться с Англией. Джонс замолвил за меня пару слов. — Заметив, что Геллерт никак не реагирует, он пошутил: — Для старшекурсников будет ударом, конечно, что я не эффектная блондинка…       — Мерлин, дальше что, Розье сообщит, что бросает работу в Министерстве и уходит преподавать Маггловедение в Шармбатоне? Откуда вообще взялась такая мысль?       — Ты в курсе, откуда. Знаешь, Гарри мне даже предсказывал это. Говорил, я буду суровым учителем, который насильно кормит провинившихся конфетами — кажется, лимонными дольками.       — О-о, это очень даже в твоём духе, — криво усмехнулся Геллерт. — А мне он в своё время напророчил мучительную смерть в одиночестве.       Альбус рассмеялся, почувствовав облегчение от того, что всё вроде бы прошло куда лучше, чем он ожидал.       — Это неправда, — с улыбкой сказал он, ухватив Геллерта под локоть и прижавшись к нему боком.       — Да нет, правда, — вздохнул тот, беря его за руку. — Но тогда я сам был виноват.       — Ого, вот это признание, мистер Гриндевальд! Можно ещё раз и под запись?       Хоть Альбус и старался окончательно не пасть духом, выходило это из рук вон плохо. Силы кончились, а перепалка со всеми её вытекающими и вовсе ударила под дых. Они нечасто говорили о Гарри — даже спустя годы вина отдавалась эхом боли и взаимных молчаливых укоров, — и каждый раз они словно возвращались в те времена, когда всё было по-другому. Хорошо. Они были юны, амбициозны и счастливы, их жизнь только начиналась, и от этого теперешние одиночество, неуверенность и страх чувствовались намного острее.       — Уже поздно. Я провожу тебя домой, — тихо проговорил Геллерт и, дождавшись кивка, аппарировал их на центральную развилку Годриковой Впадины.       В молчании они дошли до дома. Геллерт остановился у калитки, явно не намереваясь идти дальше.       — Не зайдёшь?       Геллерт покачал головой. Альбус не стал спрашивать, почему. Хотел ли он получить ответ? Был ли в этом смысл? Изменилось ли бы хоть что-нибудь? Вряд ли — ответ на все вопросы.       Альбус хотел сказать так много. Напомнить, как в детстве они сидели на крыше, над головами цветными картинками мигали звёзды, а молодой месяц наблюдал за ними, хотя это, конечно, они наблюдали за ним. В точности, как сейчас, только тогда в каждом слове не было ни доли печали, а в глазах не светилась тоска. Напомнить, как они мечтали о лете, о юности, счастье, как мечтали о свободе и любви, как встречали рассветы, провожали закаты и не хмурили брови. Душа — цветущий сад, кожа — мягчайший бархат. Напомнить, как ловили лучи солнца и нанизывали их на пальцы, словно золотые кольца. Напомнить о разрывающем грусть соловьином пении поутру. О том, как искали спасение друг в друге. Сказать, что даже в самые тёмные времена он будет знать, где бросить якоря и искать пристанище. Так много нужно было сказать, но что-то останавливало Альбуса. Раньше он сделал бы это без раздумий — должно быть, потому что они были далеки от других и близки друг другу. Теперь же… Альбус не знал, как приблизиться к кому-то столь далёкому.       Пока он был погружён в тяжёлые раздумья, Геллерт внимательно рассматривал его, возможно, думая о чём-то подобном.       — Всё, что тебе было нужно, чтобы влюбиться в меня, — один поцелуй, — еле слышно вымолвил Альбус.       — Мне потребовалось гораздо меньше.       Геллерт пальцами очертил его нижнюю губу, после чего медленно, с упоением, поцеловал. Альбус почувствовал приятное головокружение, но тепло скоро исчезло. Когда Геллерт отстранился, он инстинктивно потянулся следом, но тот мягко его остановил.       — Мне нужно идти, Ал. Скоро увидимся. Я напишу.       Не дождавшись ответа и лишь сжав на прощание его руку, Геллерт аппарировал, оставив Альбуса в одиночестве, оглушённого тишиной и холодом зимней ночи. Может, Геллерту и не понадобился поцелуй, чтобы в своё время влюбиться в него, но теперь этого явно не было достаточно.