Часть истории

      Война бушевала уже почти два года. Удушливое жаркое лето началось слишком рано, прогремев взрывами и пальбой на всю Европу, которой хватило одной-единственной раздавленной бабочки, чтобы вспыхнуть, как бочка пороха. Не то чтобы Геллерт удивился, когда маггловские лидеры при первой же представившейся возможности стали пускать в ход сначала пешек, а потом и фигуры крупнее в попытке урвать кусок побольше в этом бесконечном стремлении переделать мир и перераспределить власть в нём. В конце концов, он давно говорил, что всё к этому шло — не годами, не десятилетиями. Веками.       Магглы были глупы. Они не понимали, что мир нужно не переделывать. Мир нужно разрушить до основания и из пепла собрать его заново — сильнее, могущественнее, величественнее. Магглы были трусами — прятались за своим оружием, поражающим цель — сотни, тысячи целей — одним выстрелом с расстояния пятидесяти ярдов. Магглы были высокомерны и убивали собственных братьев, выдумывая призрачные различия и искренне в них веря, мол, сам господь бог наставил их на путь истинный. Геллерт следил за ними издалека — благо, мог себе это позволить — с любопытством учёного, наблюдающего за крысами. Он подмечал тактики их боя и великих военачальников, их технику, оружие и разработки: танки, подводные лодки, авиация, артиллерия, химическое оружие — перед всем этим магический мир был беззащитен, словно младенец перед волком. Он искал их слабые места, потому что крысы, за которыми он наблюдал, были чумные и несли свою заразу в каждый уголок земного шара, а пламенем и кровью чуму не остановишь — на сотню истреблённых крыс найдётся одна выжившая, самая мерзкая, безумная и опасная.       Это была не его война — Геллерт не чувствовал себя достаточно могущественным, чтобы одержать победу, а проигрывать ни за что не собирался, — но она оказалась для него как никогда кстати. Кроме того, что эта война ослабляла самих магглов, она ввергала в панику весь остальной мир. Волшебники и ведьмы по всей Европе всё сильнее ожесточались против магглов, разумно полагая, что лучше быть покорителями, нежели покорёнными. Господами, нежели рабами. Геллерту это было только на руку: взращенный страх был лучшим оружием в борьбе со столь могущественным противником. Этот страх был частью его большой игры, главные фигуры которой нетерпеливо ждали своего премьерного выхода из-за кулис.       Геллерту нравилось наблюдать и руководить всем из тени, предоставляя грязную работу остальным — Мэйфейру, Роману и Реми Мартино — сводные брат и сестра Аделаиды, чьи способности, несмотря на довольно юный возраст, впечатляли, — и, конечно, Розье. За последние несколько лет Этьен стал незаменим. Его талант к управлению финансами, способности к махинациям людьми, великолепное политическое чутьё и безграничная преданность подкупали Геллерта, и он даже не заметил, в какой именно момент сам ушёл с доски, освободив для Розье позицию короля.       Мысль, что роль игрока, стоящего над всеми, подходила ему больше, нежели роль рядового солдата, внушили Геллерту Маттео и Аделаида. Сами Лисовские тоже держались в стороне от открытых действий и конфликтов. Геллерт понимал это их желание и не принуждал к чему-то большему — в конце концов, кроме них, Ала, Батильды и Розье у него не было никого, кого он мог бы назвать своей семьёй, да и мысль оказалась здравой, хотя иногда жажда действия снедала его, словно острая боль, сжигающая пристрастившийся к морфину организм. В такие моменты ему как никогда хотелось оказаться далеко — там, где солнце светит ярче и руки, обнимающие за шею и снимающие судорогу, теплее. Хотелось погрузиться в по-летнему яркий омут любящего взгляда и забыть обо всех проблемах, стать мальчишкой, который строит грандиозные планы, не осознавая, какая мерзость ждёт его впереди. Геллерту хотелось быть рядом с Альбусом, но он усердно гнал эту мысль.       В последние годы их отношения оставляли желать лучшего. Альбус отдалился от политики, преподавал Трансфигурацию в Хогвартсе и был, казалось, почти счастлив — насколько это оказалось возможно в условиях войны, затронувшей немало его учеников. Всё ещё придерживаясь данного много лет назад обещания, он пытался не касаться дел Геллерта, но все их разговоры так или иначе сводились к одному: взаимным упрёкам, недовольству и в конечном итоге — ссорам. Непонимание между ними росло, как пропасть, которую с каждым разом становилось всё сложнее преодолеть, но, кроме того, сложнее становилось и заставить себя прыгнуть: вдруг переоценишь свои силы и упадёшь в бездну, в то время как есть другие варианты — скромнее, но безопаснее?       — Порой я чувствую себя полным дураком, — как-то раз сказал Альбус, и печаль в его голосе сдавила сердце Геллерта железным кулаком.       — Сохранять свет в своём сердце в тёмные времена — не признак глупости, слабости или наивности, — ответил Геллерт, прекрасно осознавая, что для Альбуса его слова были не больше пустого звука. — Это признак силы.       Альбус горько рассмеялся. Никакой силы в нём не было — не тогда, когда он стоял лицом к лицу с Гриндевальдом. Раньше Геллерт придавал Альбусу твёрдость духа, вдохновлял, чем втайне гордился, отчего в глубине души млел, словно кот от кошачьей мяты. Теперь он был тем, кто подавлял Дамблдора, его волю, его самообладание, его внутренний свет, которого было так много, что хватало на каждого, кроме самого Ала.       — Ваши дороги давно разошлись, — злясь на Геллерта, кричала Аделаида. — И сейчас ты просто убиваешь его! Давно пора перестать цепляться за прошлое, Геллерт, и позволить себе и ему жить дальше.       Геллерт не мог смотреть на Альбуса без жалости и вины, но и отпустить, как велела Аделаида, тоже не мог. Она любила их обоих и знала, что будет лучше для каждого, и разумный взрослый Геллерт соглашался, однако мальчик, часть которого всё ещё была жива в его сознании, мальчик, в четыре года потерявший родителей и в девятнадцать — возлюбленного, лелеял надежду на совместное долго и счастливо.       — Каждую неделю кто-то из моих учеников получает известия о ранениях и смертях своих отцов и матерей, братьев и сестёр, новости о том, что их дома разрушены и им некуда возвращаться. Их жизнь необратимо рушится у меня на глазах, когда они кричат, плачут, когда их взгляд становится пустым и бессмысленным, когда они осознают, что даже не смогут проститься, потому что прощаться не с кем и не с чем. И что хуже всего, я ничего не могу для них сделать. Ничем не могу помочь.       Геллерт прекрасно его понимал: отчаяние Альбуса было вязким и практически осязаемым, только забрать его он не мог, как бы ни пытался. И он не пытался. Всё, что мог сделать Геллерт, — заставить себя произнести пару пустых слов, но что могло быть хуже поддельного сочувствия? И он молчал. И это только сильнее отдаляло его от Альбуса.       — Я не могу просто наблюдать за тем, как рушатся жизни детей. Это безумие, Геллерт.       — И что ты хочешь сделать? Собрать семьи всех магглорождённых и полукровок под собственное крылышко, как курица цыплят?       Альбус колебался и не спешил отвечать. Геллерту ответ и не был нужен. Слухи, что некоторые волшебники хотят вмешаться в маггловскую войну, уже давно не были для него секретом, а желание Ала присоединиться к ним (или даже возглавить?) ничуть его не удивляло. Альбус всегда был таким: неравнодушным к другим, стремящимся помочь каждому… и абсолютно слепым к проблемам самых близких.       — Ты не должен, — только и сказал он, не зная, к каким аргументам прибегнуть, чтобы разубедить Ала, и предсказуемо натолкнувшись на стену отрицания и отчуждения.       Геллерт не мог понять, в какой момент идти обходными путями, за спиной Альбуса, для него стало легче и действеннее. С каких пор откровенный разговор с выражением собственной точки зрения стал второсортным, а то и третьесортным вариантом? Почему послать шептунов к министру Эвермонду, намекнуть ему о том, что магическому миру не нужны проблемы со Статутом о секретности, и убедить продвинуть закон о запрете волшебникам участвовать в маггловской войне оказалось для него так же естественно, как сделать очередной вдох?       — Возможно, — сочувственно сказал Маттео, обнаружив Геллерта, в одиночестве глушащего бутылку шардоне, — где-то глубоко в подсознании ты признаёшь возможность того, что выбранный тобой путь — не то, чего ты всегда желал.       Хоть Маттео и был его другом со времён Дурмстранга, он ничего, ничего, ни-че-го не понимал. Ничего.       — Подумай об этом, — не дождавшись от него ни слова в ответ, Маттео похлопал Геллерта по плечу. — Пока ещё не поздно. Мы с Адой возвращаемся домой. Если понадобимся — если тебе опять вдруг станет грустно и одиноко, — ты знаешь, где нас найти.       «Но уже поздно, — горько усмехнулся Геллерт, глядя, как за Маттео закрывается дверь, и делая ещё один глоток. — Шестнадцать лет как поздно».       Когда он снова встретился с Альбусом, тот был в ярости. Это был не тот минутный гнев, который испарялся, стоило его рассмешить или поцеловать, и не та бессильная злость, что обуревала Ала каждый раз, когда они ссорились. Это была настоящая ярость — сродни той, которая обрушилась на Геллерта, когда он во время дуэли убил мальчишку, из-за чего его исключили. Сродни той, которая, как ураган, не щадила никого на своём пути. Сродни той, которая убила Гарри. Но что сильнее выбило Геллерта из колеи, так это что ярость даже не была направлена на него.       — Мерлин, столько людей уже умерло и столько людей продолжает умирать! Я не понимаю, почему волшебники так слепы к страданиям ближних? Магглы тоже люди! У них тоже есть семьи — родители, дети, любимые! — Альбус был в отчаянии и метался из угла в угол, как раненый зверь. Воздух вокруг вибрировал, как наэлектризованный, — разве что искры не сыпались. — Когда мы стали считать, что выше этого? Выше простых человеческих чувств — сострадания, жалости, эмпатии? Выше магглов? Это просто немыслимо. Правительство Эвермонда зашло слишком далеко.       Геллерт молчал, безучастно наблюдая за ним из кресла. Он всё ещё не мог лгать Алу, но и подпитывать его детские иллюзии не собирался. На языке крутилось циничное: «Ты мог бы избежать этого. Мог бы сам стать министром магии к этому времени, если бы не решил сбежать. Мог бы изменить мир к лучшему и не безумствовать от бессилия. Ты сам выбрал путь». Но он ничего не сказал. Это было бы слишком низко и выбило бы у Альбуса почву из-под ног. Это могло стать началом конца. Поэтому Геллерт сказал то, что казалось ему самым безобидным:       — Я думаю, тебе не следует воспринимать всё так близко к сердцу. В конце концов, Министерством управляют не идиоты, они знают, что будет лучше для всех — магов и магглов.       — Подожди… что? — недоверчиво спросил Альбус, прищурившись и глядя на него так, что, будь Геллерт моложе и неопытнее, ему стало бы не по себе. — С каких пор ты считаешь, что в Министерстве работают не идиоты? Что его политика послужит всем во благо? Если только…       — Я не понимаю твоё желание защищать магглов! — Геллерт резко встал и в два шага приблизился к Альбусу. — Посмотри на них! Уничтожают себе подобных, чтобы захватить власть, пока это не сделали другие! Изобретают оружие, чтобы разом убить как можно больше противников! Что они сделают с нами, Альбус, когда узнают о нашем существовании? О да, сначала они, конечно, будут рады помощи, о которой и мечтать не могли, будут боготворить нас, а потом, когда мы за них разберёмся с этой угрозой? Когда они найдут новую угрозу — в нас? Когда объединятся, чтобы обрушить всю свою мощь на магический мир? Эти миллионы раздавят нас, как тараканов, поморщатся и пойдут дальше, забыв обо всём в то же мгновение.       — Это ты… — неверяще прошептал Альбус, стараясь отыскать в выражении лица Геллерта хотя бы малейшее подтверждение своей неправоты. — Это всё ты… Ты продвинул этот закон. Что ещё? Попытка утвердить в Великобритании американский законопроект Раппапорт год назад? Эти подставные суды над чиновниками, заявившими о нечестных выборах и призывавшие к свержению Эвермонда? Может, сами выборы тоже твоих рук дело?       Геллерт стоял прямо, как изваяние, скрестив руки за спиной и с силой впиваясь ногтями в ладони. Каждое слово Альбуса, сочившееся разочарованием и страхом, было для него пощёчиной, но он не подавал виду. В голове набатом отдавались слова Аделаиды: «Ваши дороги давно разошлись, и сейчас ты просто убиваешь его!», а следом — слова Маттео: «Где-то глубоко в подсознании ты признаёшь возможность того, что выбранный тобой путь — не то, чего ты всегда желал».       — Почему ты так спокоен? — Альбус с силой толкнул его в грудь, его лицо скривилось, как от невыносимой боли. — Скажи что-нибудь! Скажи, что я не прав! Скажи, что всё это не ты! Что ты спасаешь котят из горящих знаний, а не занимаешься террором!       Вцепившись в его плечи, Геллерт как следует его встряхнул. Альбус отчаянно нуждался во лжи, но Геллерт не мог дать ему этого.       — Ты этого хочешь? Хочешь и дальше прятать голову в песок и отказываться воспринимать реальность? Мы на пороге войны, Альбус. Я делаю всё, что нужно, чтобы мы вышли из неё победителями. Я слишком долго был терпелив, слишком долго ограждал тебя от потрясений и закулисной грязи, но настало время тебе выбраться из песочницы и понять, что на самом деле важно.       — Ты не имеешь никакого права навязывать свои безумные идеи простым людям! Людям, которые хотят жить мирно, счастливо и долго и умереть от старости в своей постели в окружении детей и внуков! Ты не имеешь права отнимать у них их жизни и лепить солдатиков только потому, что заскучал и захотел поиграть в войну!       — Если ты отказался от этого права, которым обладаешь от рождения, это не значит, что я сделаю то же самое, — холодно выговорил Геллерт.       Альбус смотрел на него шокировано. В этом взгляде не было ни тепла, ни любви, и это казалось диким.       — Пусти меня, — прошипел он, и Геллерт инстинктивно ослабил хватку. Альбус отшатнулся от него, словно Геллерт был его злейшим врагом, и всё ещё смотрел так, будто видел впервые. — Зачем это всё? Чего ради, Геллерт?       — Ради всеобщего блага, — холодно ответил он, и мальчишка внутри него замер, протягивая к Альбусу руки: ну же, вспомни, мы выдумали общее благо вместе, ты и я.       Альбус затряс головой.       — Нет. Нет, нет, нет, это не общее благо. Это безумие. Ты безумен.       Развернувшись, Альбус чуть ли не бегом понёсся к выходу. Геллерт зарычал и взмахом палочки захлопнул дверь буквально у него перед носом, в следующее же мгновение оказавшись рядом. Схватив Альбуса за руку, он рывком развернул его к себе лицом.       — Что это значит, Альбус? Я ведь только что сказал тебе повзрослеть и…       — Это я и сделал. Я вынул голову из песка, и целый мир обрушился на меня. Всё кончено, Геллерт. Оказывается, всё давно кончено.       Осознание свалилось на Геллерта неподъёмным грузом полыхающего солнца. Он думал, что готов к такому исходу, но оказалось — нет. Оказалось, это была хорошо замаскированная надежда, что Альбус всего лишь разозлится, но в конечном итоге вновь примет его сторону, и теперь, когда надежда не оправдалась, Геллерт не знал, что делать дальше.       — Взгляни мне в глаза в последний раз, прежде чем уйти, и скажи, что ты уверен.       Альбус, до этого смотревший куда-то в район его груди, поднял взгляд. Геллерт сгорал заживо, глядя в его внезапно тёмные и безжалостные глаза, таял, как воск на пальцах, растеряв всю уверенность в собственной правоте.       — Я уверен в том, что тысячи волшебников по всем миру не равнодушны к судьбе своих соотечественников. Я уверен, что никакое Министерство и никакие законы не помешают им делать то, что они считают единственно правильным и единственно достойным для человека. Я уверен, что эти люди поднимутся на защиту своих семей и тех, кто слабее, в борьбе против террора. Я уверен, что буду среди них, по ту сторону баррикад, и, если понадобится, возьму на себя самую сложную задачу: тебя. Я уверен, что поступаю правильно.       Волосы на шее Геллерта встали дыбом. О да, он в этом нисколько не сомневался.       — Но я не уверен, что всё это когда-нибудь заставит меня разлюбить тебя.       На мгновение Геллерту показалось, что они снова мальчишки, не знавшие ни горя, ни печали, ни тяжести мира на своих плечах. «Ничто никогда не заставит меня разлюбить тебя», — сказал Альбус, когда Геллерт впервые признался ему в своих чувствах. Тогда они поклялись никогда не расставаться. Теперь Геллерт смотрел, как за Альбусом беззвучно закрывается высокая дверь, и ничего не предпринимал.       — Проводишь вечер в приятной компании? — раздался за спиной насмешливый голос Розье, после чего по полу, одна за другой, как домино, покатились пустые бутылки. — По какому поводу на этот раз?       Прошло три часа с того момента, как Альбус покинул территорию дома, и каждую из этих минут Геллерт прочувствовал агонией под кожей, иглами в мышцах и стальными штифтами в костях. В голове всё ещё стоял образ чужого Альбуса и его взгляд — холодный, тёмный, безжалостный, будто всё произошло только что — или продолжало происходить бесконечно, раз за разом.       — Праздную будущую победу, — криво усмехнулся Геллерт, салютуя ему початой бутылкой на удивление отвратительного шампанского.       — Твоя уверенность в успехе нашего дела похвальна, — сощурившись, сказал Этьен, и Геллерт расслышал в его тоне осуждение, — но было бы неплохо, если бы ты ещё относился к этому чуточку ответственнее.       «Теперь нет никого, кто относится к этому ответственнее меня», — хотел сказать Геллерт, но слова застряли в горле.       — Я сегодня был в Министерстве, пташки кое-что донесли о группах сопротивления в Англии и Ирландии. Хотел обсудить с тобой, потому что, видимо…       Геллерт махнул рукой, обрывая Розье на полуслове, и поднялся. Голова закружилась, и ноги внезапно оказались слабыми, ватными, бескостными — впервые в жизни Геллерт опьянел и не мог понять, нравится ему это или нет. С одной стороны, в голове было невесомо-пусто — так, как никогда не было, наверно, и в кои-то веки это было приятно, а с другой… Чувствуя, что его ведёт в сторону, он попытался ухватиться за спинку кресла, но промахнулся и угодил прямиком в объятия оказавшегося тут как тут Этьена.       А с другой стороны, Геллерт чувствовал, что контроль, как песок, ускользает сквозь пальцы, что темнота медленно подбирается со всех сторон, обволакивает его саваном, а в висках эхом отдаётся стук сердца. Розье был красивым, сексуальным, горячим. Верным. Его преданность всегда льстила Геллерту, его внимание тешило самолюбие. Они были знакомы больше двадцати лет, и за это время Этьен не дал ему ни единой возможности усомниться, в отличие от… «Твоя верность много значит для меня», — чуть было не сказал Геллерт, но вспомнил, что это совсем не подобает его роли. Вместо этого он впился в губы Этьена требовательным, грубым поцелуем.       Хищно усмехнувшись, когда Розье, этот герой-любовник и змей-искуситель, который сам не скупился на красочные истории о собственных похождениях, растерялся, но всё же инстинктивно ответил на поцелуй, Геллерт вцепился в его мантию, чувствуя, как пол всё настойчивее ускользает из-под ног. Несколько мгновений спустя Этьен осторожно отстранился, придерживая его за плечи.       — Я, конечно, очень даже не против и, более того, считаю, что заслужил за всё то безграничное терпение, которое далось мне не так просто, потому что, прости, конечно, но ты далеко не ангел, — прищурившись, мягко сказал он, — но как же Альбус?       Геллерт снова потянулся за поцелуем, даже не удивившись тому, что ничего не почувствовал при упоминании Альбуса.       — Его больше нет, — шептал он, проводя языком по скулам Этьена, целуя ухо, прикусывая мочку. — Альбуса нет и больше никогда не будет. Он ушёл, на этот раз навсегда, поэтому тебе больше ничто не мешает…       Когда Розье снова отстранился от него, Геллерт пришёл в ярость. Что с ним не так? Разве не этого Этьен ждал двадцать лет? Не об этом говорил ему при каждой удобной и неудобной возможности? Не он ли пожирал Геллерта взглядом каждый чёртов раз, мысленно раздевая и трахая до потери сознания? Не он ли, находя очередного белобрысого любовника, представлял на его месте Гриндевальда? Всё это уже готово было сорваться с языка, когда Этьен, ухватив Геллерта за руку, потащил его к старому зеркалу, стоящему в дальнем углу зала.       — Смотри, — спокойно велел он, не дав ни единого шанса воспротивиться. — Смотри! Ты должен увидеть то, что вижу я.       Встав позади и ухватив Геллерта за подбородок, Розье заставил его смотреть прямо в глаза собственному отражению. Геллерт уже давно не скрывал зеркала за чёрными полотнами, но всё ещё избегал их — скорее в силу привычки, нежели опасаясь приступа, и теперь было так странно рассматривать себя, будто узнавать заново человека, которым стал — уже не мальчика, а мужчину, со сталью во взгляде и линиями, пересёкшими лоб.       — Что же? — хрипло спросил он, не узнав собственный голос. — Что ты видишь?       Этьен мягко очертил линию его подбородка. Их взгляды пересеклись в отражении.       — Я вижу сломанного мальчика, а мог бы видеть могущественного волшебника, обладающего авторитетом, силой, безграничной властью и невиданным могуществом, Тёмного Лорда, перед которым склоняется весь мир и который ведёт людей в светлое будущее. Будь решение за мной, я бы выбрал второго. Кого выберешь ты, Геллерт? Убьёшь ли ты мальчишку и позволишь родиться величайшему магу или так и останешься сломанной посредственностью с нереализованными мечтами?       Геллерт не понимал, что пьянит сильнее — вино или слова Розье, но эффект ему нравился. Он действительно ощущал силу, могущество, власть, и это было самое сладкое чувство из когда-либо испытанных им. В последний раз скользнув по их с Этьеном отражению в зеркале, Геллерт развернулся и, дав понять, что больше не потерпит отказа, грубо схватил Розье за волосы и поцеловал, сразу же перехватывая инициативу над скользнувшим ему в рот языком, чётко обозначив свою позицию и свой выбор. Этьен застонал ему в губы и беспрекословно покорился.