V. 17 сентября 1939 года. 1. Другая любовь
17 декабря 2018 г., 00:21
I wanna take you somewhere so you know I care But it’s so cold and I don’t know where I brought you daffodils on a pretty string But they won’t flower like they did last spring And I wanna kiss you, make you feel alright I’m just so tired to share my nights I wanna cry and I wanna love But all my tears have been used up On another love.
(Я хочу куда-нибудь тебя забрать, чтобы ты понял, что мне не всё равно, Но мне так холодно, и я не знаю, куда. Я принёс тебе нарциссы, перевязанные красивой лентой, Но они не зацветут, как цвели прошлой весной. Я хочу целовать тебя, сделать тебе хорошо, Но я слишком устал, чтобы делить с кем-то ночи. Я хочу плакать и я хочу любить, Но все слёзы я истратил На другую любовь.)
Tom Odell — Another Love
Альбус проснулся, впервые за долгое время почувствовав себя выспавшимся, отдохнувшим и даже, может быть… счастливым? Потянувшись, он повернулся и с улыбкой посмотрел на до сих пор безмятежно спавшего Итана: волосы растрёпаны, трёхдневная щетина, след от подушки на щеке и совершенно беззащитное выражение лица, при виде которого к горлу Ала неизменно подкатывал ком — то ли щемящей нежности, то ли неясного смятения. Осторожно выбравшись из постели и накинув на плечи халат, Альбус подошёл к насесту и кончикам пальцев провёл по тусклым перьям Фоукса, которому снова пришла пора сгорать. Тот болезненно щурился на свет, то и дело пряча голову под крылом, но чёрные бусинки глаз всё ещё излучали напускную бодрость, будто он хотел сказать: «Переживём и это!» Альбус улыбнулся и, ещё раз погладив Фоукса по холке, отправился в ванную, тихо прикрыв за собой дверь. Из старого потемневшего зеркала на него смотрел смертельно уставший человек, которому, похоже, уже даже здоровый сон не был в силах помочь, — Альбус давно смирился, что годы ни для кого не проходят бесследно, а по нему они так и вовсе пробежались стадом гиппогрифов. «Тебе нужно больше заботиться о себе, Альбус, мир выживет, если ты поспишь пару лишних часов», — будто разговаривал с ребёнком, мягко убеждал его Итан, ни на йоту не представляя, насколько же неправ. Поплескав в лицо холодной водой, Альбус неторопливо заплёл волосы в косу, уже без удивления отметив, что седых прядей стало ещё больше. Яркое сентябрьское солнце ударило в глаза, едва он вошёл в кухню, где пахло омлетом с беконом, свежими тостами, апельсинами и молочным улуном. Стол уже был накрыт, и рядом с чайником лежала пара воскресных газет и стопка писем. — Спасибо за завтрак, Лири, — произнёс Альбус в пустоту и тихо рассмеялся, когда что-то загремело, а из-под стола донеслось испуганное «ой-ой» и раздался хлопок. Устроившись за столом, Альбус вдохнул полной грудью, наслаждаясь ароматами и моментом. Солнечные зайчики, отражаясь от до блеска отполированных кастрюль и сковород, развешенных на стенах, путались в его волосах, золотыми мазками скользили по лбу, отскакивали от очков и прыгали с одной стены на другую. В стареньком кресле, задвинутом в угол у окна, мирно посапывал чёрный соседский кот, приноровившийся забираться в дом через щель под крыльцом. Лири снова чистил гостиную от шерсти, продолжая свою бесконечную борьбу «с этим наглым животным». Где-то наверху зашумела вода, и краем сознания Альбус отметил, что, должно быть, Итан тоже проснулся. Он неторопливо намазал тост джемом, налил в чашку чай и подтянул ещё тёплый, словно только что присланный из типографии, «Воскресный пророк». Кусок тоста встал поперёк горла, и Альбус закашлялся, едва в глаза бросились колдография с до боли знакомым лицом и заголовок: «ГРИНДЕВАЛЬД НАЧИНАЕТ ВОЙНУ» И следом: «МИНИСТР ФОУЛИ ПОДАЁТ В ОТСТАВКУ» Альбус почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота и голова кружится так, будто он сейчас нет-нет да упадёт в обморок, словно четверокурсница, узнавшая, что предмет её любви заинтересован в другой девчонке. Боясь увидеть неизбежное, он непослушными руками пытался открыть газету на нужной странице, но ничего не выходило. — Доброе утро, — за спиной раздался приветливый голос, на плечо легла тёплая ладонь, и к макушке на долю секунды прижались губы. — Как спалось? Ты проснулся раньше в свой единственный выходной, а уж это действительно что-то невиданное! Итан, всё ещё сонный и в ночной пижаме, тяжело опустился на стул напротив Альбуса, и перед ним тут же появился ещё один набор посуды, припасённый заботливым Лири. Терзая омлет, Итан рассказывал что-то о своём безумном сне, но Альбус ничего не слышал. Перед мысленным взором стояло хмурое, без единой эмоции лицо Гриндевальда под кричащим заголовком, от которого все внутренности буквально сжимались в тугой узел. Молясь Мерлину, Моргане и всем возможным богам, лишь бы Итан не изменил своей привычке не читать новости до завтрака, Альбус не сводил взгляда с растрёпанных газет. — Ал? — обеспокоенно позвал Итан, взяв его за руку. — Всё в порядке? Ты хорошо себя чувствуешь? Выглядишь бледным, а сейчас как раз ходит жуткая простуда… Альбус поднял голову, но тут же опустил, сделав вид, что поглощён разглядыванием остывшего тоста с уже подсохшим по краям джемом, потому что под обеспокоенным, честным и открытым взглядом ореховых глаз Итана он чувствовал себя до невозможного грязным, ничтожным и ущербным. — Всё хорошо, просто задумался, — улыбнулся он, в ответ пожав руку Итана. — Что ты говорил? — Неважно, — отмахнулся тот, задумчиво глядя на него. — Сегодня хорошая погода, как смотришь на то, чтобы прогуляться? Косая Аллея? Может, в маггловскую часть города? Мне рассказывали, что на Карнаби-стрит открыли новый магазин виниловых пластинок. Там совсем рядом ресторан, где мы были летом, помнишь? Как же он называется… сейчас… — Прости, Итан, накопилось много дел, с которыми нужно разобраться. Альбус чувствовал себя паршиво и не знал, из-за чего больше: из-за того, что лгал Итану, или из-за того, что мир стоял на пороге апокалипсиса. Итан поднялся и подошёл к нему, присев на край стола. От подобной близости Альбуса бросило в сумбурный жар. Итан протянул руку и погладил его по щеке. — Смею надеяться, что я смогу затмить все твои важные дела. Губы Итана были тёплыми и мягкими, но Альбус ощущал только бросающую в холодный пот тревогу. Извернувшись, он рукавом вытер выступившую на лбу испарину. Не глядя на Итана, Альбус схватил газеты со стола и скрутил так, чтобы не было видно заголовков. — Мне правда нужно поработать, Итан. Нужно… нужно проверить четыре десятка эссе и составить планы подготовки к СОВ и ТРИТОН… — в горле пересохло, и он шумно сглотнул. — Прости. Давай… давай в следующий раз? На следующей неделе? — Да, конечно, — Итан мягко улыбнулся, и Альбус уже в который раз подумал, что не достоин его. — Знаешь, я пойду в кабинет… Стул противно заскрипел, когда он поднялся, озираясь вокруг в поисках того, что мог забыть, словно преступник, проверяющий, нет ли случайно оставленных улик. — Пообедаем позже? Или… поужинаем? — неуверенно предложи Итан. — Никуда не пойдём, я сам что-нибудь приготовлю. Лазанью или, может быть, стейк? Альбус готов был упасть ему в ноги и просить прощения до тех пор, пока голос не сядет, потому что — нет, не будет ни обеда, ни ужина, ни прогулок, ни тихой спокойной жизни. Потому что он, видимо, не был создан для этого: для совместных завтраков на залитой солнечным светом кухне, для воскресного ничегонеделания, для бессмысленных разговоров про сны и для честности со столь непорочным человеком. — Да, конечно, — вместо этого сказал он. — Лазанья будет в самый раз. Чувствуя слабость в ногах, Альбус кое-как дошёл до кабинета, втайне надеясь, что не заставил Итана волноваться и подозревать что-то ужасное, потому что сам на его месте уже додумал бы и измену, и смертельную болезнь, и конец света. — Лири, — тихо позвал он, когда замок щёлкнул, наглухо отделяя его от Итана. Домовик появился в ту же секунду, преданно глядя на него снизу вверх. — Мистер Дамблдор? — тоненько пропищал он. — Что угодно мистеру Дамблдору? Всё ещё сжимая газеты в руке, Альбус присел в кресло. — Лири, пожалуйста, принеси письма, которые доставили сегодня. И кофе. С коньяком. Пожалуйста. Не успел он договорить, как на рабочем столе тут же появился поднос со стопкой конвертов, ножом для бумаги, чашкой кофе, от которой поднимался терпкий аромат алкоголя, молочником со сливками и тарелкой с шоколадными кексами. У Альбуса вырвался нервный смешок. — Спасибо, Лири, — тихо отозвался он. — И, пожалуйста, ничего не говори мастеру Итану. Ответа не последовало, но Альбус знал, что Лири услышал и что от него Итан ничего не узнает. По крайней мере до тех пор, пока не получит в руки другую газету, которые теперь будут печатать в утроенном тираже. Итан заслужил ещё один день в мире без войны, и Альбус считал себя вправе подарить ему этот шанс, потому что сам был бы безгранично счастлив, будь такая возможность у него. Итан был хорошим. Спокойный, умный, добрый, он часто улыбался и постоянно твердил, что завтра будет лучше, а послезавтра будет лучше вдвойне. Он не был причастен к политике и не имел за спиной неясного тёмного прошлого. Итан Маклафлин бы полукровкой и уж точно не стремился устроить геноцид. У него была своя небольшая аптека в Хогсмиде, для которой там же, на втором этаже, он варил зелья. По четвергам он навещал престарелых родителей, живущих под Бирмингемом, не чаял души в своих племянниках и прекрасно готовил. И ни разу за два года отношений не солгал ему. Итан был идеален, и Альбус хотел дать ему всё то лучшее, что было в этом мире, всю свою любовь, тепло и искренность, завести пса и пару ленивых котов, прожить с ним остаток жизни в этом уютном доме, защитить его от всех пороков и грехов тёмной стороны, даже если его собственные руки были переломаны сотни и тысячи раз… но сейчас (только ли сейчас?) Альбус смотрел вовсе не на него, а на монстра, неподвижного даже на движущейся колдографии. Он залпом выпил кофе. Коньяк тут же ударил в голову, к щекам прилил жар. Откладывать дальше было просто некуда. Альбус открыл передовицу «Пророка». «ГРИНДЕВАЛЬД НАЧИНАЕТ ВОЙНУ Минувшей ночью семь крупнейших городов Европы оказались затянуты чёрными стягами армии Тёмного Лорда Гриндевальда и на дома сотрудников, занимающих руководящие посты в Министерствах Магии, были совершены зверские нападения. Прибывшие на места преступлений авроры обнаружили на стенах подвергшихся атаке зданий метку Гриндевальда и его призыв “Ради общего блага”. Среди жертв оказались канцлер магической Германии Ирмела Бойтель, министр магии Франции Матье Роберж, глава Конгресса Италии Агостино Мора, президент Международной конфедерации магов Дермот О’Дрисколл, судьи Международного суда магов Томас Аллен, Джеффри Джеймс и Зари Помаре, старший заместить министра магии Великобритании Эдмунд Тоун…» Альбус закрыл глаза. Всё это казалось нереальным, в его мире просто не могло такого происходить. Мерлин всемогущий, когда? Почему? За что? Всё это было похоже на безумный сон, и он едва различал, где реальность, а где — плод его воспалённого разума. «Сегодня утром в главную редакцию “Пророка” было доставлено послание». Ниже была копия того самого послания, написанного до боли знакомым почерком. Гриндевальд обвинял главы магических правительств в совершении и сокрытии преступлений против магов и ведьм всего мира с целью сохранения собственных шкур и существующего порочного миропорядка, в потакании жестокости магглов, лицемерии и цинизме. Он приводил доказательства политических и идеологических преступлений тех людей, что стали жертвами ночных нападений, и им, казалось, не было конца. Альбус читал, не отрываясь, и эти слова приводи его в ужас. Гриндевальд агитировал. Гриндевальд очаровывал. Гриндевальд вербовал новобранцев и созывал свою армию. Он делал то, что получалось у него лучше всего, — околдовывал людей, дурманил им разум, становился их лидером, вождём, который поведёт их к свободе и равенству. Становился их богом. И Альбус знал, что это сработает, потому что Гриндевальд давал людям то, в чём те нуждались: идею, общего врага, символ борьбы и даже этот девиз, «ради общего блага». В каждом слове Альбус узнавал их детские мечты и планы построить великое будущее для каждого, и будь ему сейчас семнадцать, он бы снова поверил, несмотря даже на то, что каждая идея до единой была извращена до неузнаваемости. Чего можно было ожидать от таких же идеалистов и отчаявшихся, которые уже, прямо сейчас, записывались в ряды Гриндевальда? Дальше шла разгромная статья о добровольной отставке министра Фоули. Сняв с себя полномочия и отказавшись от комментариев, Фоули испарился вместе с супругой и детьми, и Альбус был ни капли не удивлён, учитывая, что прошлой ночью были убиты не только главы правительств и международных организаций волшебников, но и члены их семьей — все, до единого. Фоули оказался слабым, ведомым, и буквально все решения за него принимал заместитель Тоун, так что было более чем достаточно с его стороны хотя бы официально уйти с поста. Альбус отложил газету, пытаясь убедить себя, что это всё равно рано или поздно случилось бы. Но как бы он ни готовился, как бы ни уверял себя в том, что Геллерт уже давно был для него никем и лишь представлял собой угрозу всему человечеству, это было не больше, чем простое самовнушение, которое ни черта не работало. Альбус подтянул к себе стопку писем и неаккуратно вскрыл первое, задев ножом палец. Он пробежал взглядом по строкам. Директор Диппет писал, что новости вызвали переполох в школе, и просил Альбуса приехать в срочном порядке, чтобы успокоить собственных студентов. Второе письмо было от Саманты Стокворт, заместителя и теперь, вероятно, главы британского филиала Международной конфедерации магов, о многочисленных беспорядках и хаосе, царящем во всей Европе. Ещё одно — от Тесея Скамандера, который писал о верности аврората и готовности дать отпор противнику. Все письма так или иначе были связаны с обрушившейся на мир войной, и Альбус просматривал их, не понимая, кто и чего от него хочет. Письмо Агнесс Розье было в подтёках, будто от слёз. Рудольф Поттер писал о скоротечности времени и сожалел о невозможности вернуть прошлое, его сестра Араминта была реалистичнее и предлагала уничтожить Гриндевальда любыми способами. Альбус покачал головой. Если бы это было так просто… Письмо Батильды было самым коротким: «Ночь темнее всего перед рассветом. Пусть твоя рука будет твёрдой, когда пробьёт час». Альбус истерично рассмеялся, уже давно не удивляясь тому, что дрожь в руках не проходит, но тут же заставил себя успокоиться. Должно быть, Батильде было намного хуже, чем ему, но слов утешения у него просто-напросто не находилось. Только закончив писать ответы, Альбус заметил ещё одно послание — не письмо, а клочок пергамента, свёрнутый в трубочку, словно школьная записка, которую передали с соседней парты втайне от профессора. Развернув пергамент, он тут же уронил его на стол, не веря собственным глазам, потому что это было низко, подло и так по-детски отчаянно, мол, смотри, смотри же, что я сделал, теперь ты видишь меня, теперь ты доволен мной? Тем же почерком, что и в газете, на жёлтом клочке было выведено: «Ты должен был править этим миром со мной. Теперь ты будешь смотреть со стороны, как он медленно сгорает, и винить себя за то, что больше не в силах что-либо изменить».
