Часть истории

Here we are, don’t turn away now We are the warriors that built this town From dust

(Вот и мы, не отводи теперь взгляд, Мы воины, что воздвигли этот город Из праха.)

Imagine Dragons — Warriors

      Он сдавался. Гриндевальд сдавался.       Альбус не мог понять, что происходит. Не мог поверить своим глазам, и разум, должно быть, просто-напросто подводил его, потому что Геллерт Гриндевальд никогда не сдавался — не после всего, что произошло, не тогда, когда так многого добился и когда на кону стояло всё. Никогда, ни разу за все те годы, что Альбус знал его, даже в их лучшие времена, Гриндевальд не сдавался — по крайней мере, Альбус так думал.       Время исказилось. Он не знал, сколько длилась дуэль — возможно, считаные мгновения, но Альбус ощущал в каждой мышце и каждой кости свинцовую тяжесть смертельной усталости, будто это сражение тянулось уже годы, десятилетия, вечность, и вся жизнь «до» казалась чем-то невероятно далёким и размытым, из-за чего на задворках сознания нет-нет да возникали сомнения, было ли хоть что-нибудь там, в этом самом «до», на самом деле.       Пронзительно закричал Блэкфайр, Фоукс вторил ему, и тишина раскололась эхом ярости и печали, оглушительным и тревожным. Никто не двинулся с места, и Альбус, кажется, знал почему. Он ощущал эту тяжесть в теле каждой мышцей, и даже все те мысли, что обуревали его считанные мгновения назад, вытеснились звоном в ушах и пустотой. Геллерт стоял напротив — в пятнадцати футах от него, — безоружный, сломленный, безмолвный. Только однажды Альбус видел его таким — сорок пять лет назад, на похоронах Гарри, но даже тогда в его взгляде было больше жизни, нежели теперь, потому что теперь там не было ничего.       Шестеро авроров окружили Гриндевальда, магические оковы сковали его по рукам и ногам, лицо закрыли маской, так что видны были только глаза, и этот взгляд всё ещё был направлен на Альбуса — пронзительный, серьёзный, как обычно, но что-то ещё там было, чего Дамблдор никак не мог распознать — не мог вплоть до того, как Геллерта увели и пелена тумана в голове немного рассеялась. Внезапно Альбус осознал: легилименция. Гриндевальд проник в его сознание, и Альбус, старый ни на что не годный дурак, этого даже не заметил! Но был ли он удивлён на самом деле? Нет, вовсе нет — в конце концов, в этом, как и во многом другом, они были достойны друг друга. Беспокойства тоже не было, Альбус не чувствовал, будто его сознание переворошили или исказили, наоборот, было там что-то чужеродное, не принадлежавшее ему…       Он опустил взгляд. Пальцы левой руки плотно обхватили рукоять Старшей палочки, и только сейчас Альбус почувствовал, как крепкие невидимые нити магии вплетаются в вены, жгут раскалённым серебром, отчего возникло инстинктивное желание отбросить палочку, но рука будто больше не принадлежа ему, не слушалась и лишь сильнее сжимала рукоять. Так же внезапно, как началось, всё кончилось. Он поднял палочку и провёл пальцем по едва заметному знаку Даров Смерти.       «Я никогда этого не хотел, — возникла в его голове мысль — всё ещё странная, одновременно и принадлежавшая ему, и нет. — Мне жаль».

* * *

      Альбусу стоило больших усилий добиться встречи с Гриндевальдом.       До заседания Международного Суда магов оставалось три дня. Геллерта содержали в одиночной камере, которая буквально была заперта на девять замков. Там не было ничего: ни окон, ни света, ни мебели — всё для того, чтобы исказить его ощущение пространства и времени. Никому не позволялось заходить внутрь, последние сутки Гриндевальду не давали ни воды, ни еды. Все боялись. Геллерту уже не раз удавалось ускользнуть от самой лучшей стражи, и никто не хотел допускать подобной ошибки снова, хотя Альбус искренне сомневался, что им было чего опасаться.       Но Альбуса пропустили. Без скандалов не обошлось, конечно, но в конечном итоге отказать победителю Гриндевальда они не смогли.       Дамблдор давно привык к шёпоту за спиной и давно перестал обращать на него внимание, но преследовавшее его последние сутки «победитель» каждый раз заставляло содрогаться. Он не чувствовал себя победителем, скорее наоборот — во рту явственно ощущался горький привкус поражения.       Альбус не был высокоморальным человеком — жизнь заставила его пересмотреть детские взгляды на хорошее и плохое, правильное и порочное, он отдавал себе отчёт в грехах, которые совершал, и допущенных непростительных ошибках, но эта победа сейчас перекрывала всё. Какая-то его часть твердила, что многолетний террор окончен и это главное, что неважно, как и какой ценой это произошло, что он действительно сам мог одержать победу, но другая часть сразу же откликалась эхом, твердила, что дуэль была долгой, что к концу у Альбуса не было сил и что, сражайся Геллерт до конца, вероятнее всего, сейчас была бы совершенно другая расстановка сил. От этих мыслей горечь во рту становилась лишь сильнее.       Набрав в грудь воздуха, Альбус перешагнул порог камеры — тесной бетонной коробки, окутанной коконом чар, — и закрывшаяся за ним дверь растворилась в стене, погрузив его в кромешную темноту. На его ладони загорелся крошечный огонёк Люмоса — палочку забрали в целях безопасности, и это было нелепо, будто бы Гриндевальд не мог колдовать без неё, — который осветил голые стены, грязный пол и скорчившуюся в самом углу фигуру.       Гриндевальд был закован так, как никогда не сковывали ни одного дракона. Он не мог смотреть прямо на Альбуса — свет жёг ему глаза, — а Альбус не мог догадаться, на что ему стоит рассчитывать. Стоит рассчитывать… Он прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Конечно, вряд ли ему вообще стоило на что бы то ни было рассчитывать.       Как бы Альбус ни пытался убедить себя, что Геллерт был монстром, врагом, как бы ни подсчитывал количество жертв этих разрушительных войн, число поломанных судеб и потерянных жизней, ничего не выходило. Вот же он, прямо перед ним, сломленный и разбитый, и в резких чертах всё ещё узнавался мальчишка, которого Альбус любил до беспамятства. «Что с нами сделалось, Лер?» — в сердцах хотел отчаянно прошептать он, но не посмел.       Он опустился на колени, так что теперь их разделяло не больше трёх футов. Привыкнув к свету, Геллерт наблюдал за его движениями. Он с сомнением глядел на фляжку, которую Альбус поднёс к его губам, но поняв, что там была лишь вода, начал жадно пить. Альбус ждал, и это давало ему время на раздумья. Конечно, теперь, когда он уже был здесь, всё, что он хотел сказать Гриндевальду на протяжении этих лет, растаяло, стало неважным, мелочным, детским, а груз его возраста лишь сильнее начал давить на плечи. Теперь в его мыслях была только тревога — и ни одной связной мысли.       Геллерт отпрянул, его голова тяжело ударилась о стену. На мгновение он закрыл глаза, но сразу же вновь посмотрел на Альбуса, открыл было рот, будто собирался что-то сказать, но тут же его закрыл. Заклинание Силенцио, догадался Альбус. Поколебавшись, он снял чары.       — Они боятся, что я могу околдовать речью, — размяв челюсть, неторопливо, словно пробуя слова на вкус, хрипло вымолвил Геллерт. — Не без оснований, конечно.       Альбус долго молчал, прежде чем заговорить.       — На меня это не действует, — осторожно сказал он.       Геллерт смотрел на него — долго, пристально, будто изучал всё, что скрывалось внутри Альбуса: его мысли, чувства, кровь, застывшую в жилах. Наконец он хмыкнул.       — Очевидно, уже нет.       Что-то озорное, ребяческое мелькнуло в его хищном взгляде, и на мгновение Альбусу показалось, что все те годы были лишь дурным сном, и на самом деле они оставались всё теми же детьми.       — Что говорят снаружи? — как ни в чём не бывало, продолжил Геллерт, словно они обсуждали не судьбу мира, а грязные сплетни.       Альбус не знал, что ответить, потому что ответ был очевиден: магический мир вздохнул в облегчением, хоть и не мог до конца поверить в произошедшее.       — Все насторожены, — наконец выбрал он самый, как ему казалось, подходящий вариант.       — Считают, что это уловка, — понимающее хмыкнул Геллерт.       — Их можно понять.       — Ну, на этот раз моё секретное оружие покинуло меня. Не удивлюсь, если дорогой Конгресс поймал бедную птицу и зажарил на вертеле.       Воцарилось молчание, Альбус буквально чувствовал, как утекает сквозь пальцы время, отведённое им, и ускользает последняя возможность высказать всё, что копилось в нём на протяжении последних лет. Теперь всё казалось мелочным и незначительным, а другого будто бы и не осталось.       — Тебя ждёт суд, — тихо сказал он.       — Смертная казнь, ты хотел сказать.       Сердце Альбуса пропустило удар. Он знал это, конечно он это знал. Никто пока что не говорил об этом открыто, но суд, вероятно, был лишь формальностью, потому что вряд ли Конфедерация и Министерства Магии позволят хоть малейшей угрозе висеть над ними.       — Это иронично, не так ли? — прервал его размышления голос Геллерта. — Сколько раз меня предупреждали о таком исходе, но я твердил: «Нет, всё не так, я сам определяю свою судьбу», и ведь действительно, как видишь. Определил.       Он усмехнулся и наклонился вперёд — насколько позволяли цепи и заклинания.       — Я не знаю, что сказать, Геллерт, — осторожно ответил Альбус. Он и правда не знал, что сказать, просто-напросто потому, что давно перестал понимать мотивы и ход мыслей Гриндевальда.       — Я ошибся, Альбус, — прохрипел тот, ссутулившись в плечах и ещё ниже опустив голову. — Я сделал неверный выбор. Я делал неверный выбор раз за разом, и…       «Да», — вспыхнула в голове отчаянная злость, но Геллерт в подтверждении своих слов не нуждался.       — …и вот к чему это привело — меня, тебя, нас.       — Человечество, — подсказал Альбус.       Геллерт вскинул голову.       — Мне плевать на человечество! Я бы жил хоть в изоляции, один на всём белом свете, если бы это было ценой искупления, если бы избавило меня от этих… — он осёкся, нахмурившись, и отвёл взгляд.       — Чувства — это нормально, Геллерт.       Ощущение, что он разговаривает с подростком, со своим студентом, не покидало Альбуса.       — Это делает тебя человеком.       — Человек ли я? — холодно усмехнулся Гриндевальд.       — Ничего большего я в тебе не вижу, — спокойно ответил Альбус.       — Это даже обидно!       И снова в его голосе зазвучали нотки мальчишеского поддразнивания. Альбус оставался серьёзен.       — Ты всегда был другим, это правда. В твоей душе каждый день с новой силой разгорался внутренний конфликт, который становился ярче и ярче, и этот конфликт был судьбоносным для всего человечества, но, как и все, ты мечтал, боролся, преодолевал трудности, ошибался и любил, и что, если не это, делает тебя человеком?       — Ох, Альбус, — Геллерт покачал головой, — ты неисправим. Твоё стремление найти крупицу хорошего даже в самых безнадёжных и безжалостных чудовищах не перестаёт удивлять меня.       — Я не думаю, что ты чудовище. И нет, — он поднял руку, прерывая ещё не начавшего говорить Геллерта, — я не оправдываю тебя и не собираюсь убеждать тебя в том, что нет абсолютно никаких причин для самобичевания. У тебя будет время обдумать это, и я надеюсь, рано или поздно ты сможешь достичь мира с самим собой.       — Да, профессор Дамблдор, — фыркнул Геллерт. — Начнём, пожалуй, с мира с миром. Как видишь, я уже встал на путь просветления.       — Я рад, что ты сохраняешь чувство юмора.       — Не то чтобы мне придётся долго стараться, — Гриндевальд дёрнулся, что можно было расценить как пожатие плечами.       — Я… — Альбус прикрыл глаза и набрал в грудь воздуха. — Я сделаю всё возможное, чтобы смертную казнь отменили, чтобы вынесли другой приговор, но я не могу этого обещать.       — Я польщён, — Геллерт снова дёрнулся — на этот раз в некоем подобии поклона. — Но не стоит так усердствовать.       Альбус поднялся, глядя на Гриндевальда сверху вниз и чувствуя, как искра злости разгорается в его груди: эгоистом Геллерт был, эгоистом и остался.       — Я не могу заставить тебя ценить собственную жизнь, но я также не могу заставить себя перестать о тебе беспокоиться, так что, по всей видимости, твоё мнение в этом вопросе моё эго не интересует, как и твоё эго не интересуют мои чувства.       Он перевёл дыхание, тут же почувствовав досаду за вспышку гнева и всплеск эмоций. Послышался стук — стражники дали знать, что время вышло, — загудевший в бетонных стенах, ногах, голове. Альбус едва смог удержаться от того, чтобы вздрогнуть. Время и пространство давно исчезли, и он забыл, что крошечная бетонная коробка окружала их со всех сторон.       — Мне пора, — сказал он и уже было развернулся, чтобы уйти, как позади раздался тихий, едва слышный голос:       — Альбус.       Он остановился, по спине пополз неприятный холодок.       — Ал.       Он развернулся и снова опустился на колени.       — Мне жаль, Ал, — на этот раз без доли иронии или насмешки сказал Геллерт.       И Альбус знал, что это правда, и это значило для него намного больше, чем он мог себе вообразить, потому что понимал, что за этими словами скрывается так много боли, отчаяния и страха, сколько иной человек не смог бы испытать за целую жизнь.       — Мне тоже жаль, Лер.       Они молчали. Альбус думал о мальчике, появившемся на пороге их с родителями нового дома в Годриковой Впадине и ставшем его первым другом, о мужчине, сидевшем перед ним теперь, и о том, что это один и тот же человек, прошедший через агонию потерь и разочарований. Что-то подобное в отношении его самого, наверняка, воображал и Геллерт.       — Я не хочу пользоваться твоей благосклонностью, но всё же у меня есть просьба. Не для меня, забудь обо мне… огради Лисовских от суда, я знаю, как это делается, ты можешь сказать, что они были под внушением или их жизни угрожала опасность, ты же знаешь их, они никогда не участвовали в этом, им лишь не повезло быть моей семьёй… Это всё, о чём я прошу, Альбус. Пожалуйста.       Альбус пытливо вглядывался в его глаза. Такого он давно не видел — да и видел ли вообще? Это совсем не было похоже на Геллерта — ни теперешнего, ни даже ребёнка.       — Если это очередная уловка…       Даже если это уловка, он всё равно выполнит просьбу. Старый дурак.       — Нет, — Геллерт тяжело вздохнул. — Никаких уловок. Лишь небольшое проявление добропорядочности.       — Я сделаю всё, что в моих силах, — снова повторил он.       Альбус прищурился от внезапно посетившей его мысли, что с Геллерта станется попросить и ещё об одном одолжении — на этот раз как-нибудь мимоходом между отчаянной попыткой отменить смертную казнь и оправданием Лисовских избавить от поцелуя дементора племянниц Этьена Розье, — поэтому он добавил:       — Только Лисовские и никто больше.       Геллерт выдохнул и усмехнулся, в мгновение вновь став самим собой.       — Не беспокойся, я не настолько эгоцентричен, чтобы просить тебя спасать от тюрьмы кого-нибудь из моих бывших любовников. Я бы твоих тоже спасать не стал, знаешь ли.       Альбус нахмурился. Представить такой исход — победу Геллерта — было совсем не сложно: уже не раз подобное являлось ему в ночных кошмарах, и ни в одном из них у него не было даже возможности попросить пощады. Да, он был трусом. Он боялся тех снов, боялся умереть, но худшим было то, что раз за разом он умирал от руки Геллерта.       — Геллерт, — тихо позвал он. — Ты бы убил меня, если бы у тебя был шанс?       — Если бы у меня был шанс? — ядовито переспросил тот. — У меня был шанс.       Альбус кивнул. В очередной раз в его душе оборвалась какая-то нить.       — Никогда, — донёсся ему в спину тихий голос. — Я бы никогда тебя не убил. Я всегда предпочитал мучить тебя. Медленно…       В дверь снова забарабанили — на этот раз громче, нетерпеливее. Альбус сглотнул. Что правда, то правда.       — Мне пора, — сказал он.       — Не хочешь в последний раз поцеловать приговорённого к смерти? — Геллерт снова облачился в броню из колкости и язвительности.       Альбус покачал головой.       — Не теряй надежду, — посоветовал он.       Уже когда дверь закрывалась за ним, он услышал едва различимое:       — Я давно уже её потерял.

* * *

      Судебные процессы по делу сторонников Гриндевальда тянулись неделями, но ни один из них не занимал больше трёх дней: некоторых — «особо опасных» — приговаривали к поцелую дементора немедленно, других отправляли в тюрьмы на неоговорённый срок заключения. Были те — Лисовские в том числе, — кому удалось избежать наказания из-за недостатка доказательств или не достаточно обоснованных обвинений. Были и те, кто предпочёл умереть, нежели сдаться.       Однако суды над самим Геллертом не прекращались. Послы спорили, какая страна имеет больше прав на проведение казни, другие ратовали за тюремное заключение и пытки, третьи считали более гуманным лишить Гриндевальда памяти, таким образом сделав его недееспособным и не представляющим угрозы для магического сообщества. А глубине души Альбус знал, что отсутствие единогласия было ему только на руку, но каждый раз что-то внутри него переворачивалось.       Только спустя месяц, когда Конфедерация и Министерства так и не смогли достичь консенсуса и обратились к Альбусу, чьё влияние на международной арене после дуэли резко возросло, было принято решение и вынесена высшая мера наказания — одиночное заключение и изоляция от общества в Нурменгарде, замке, долгие годы служившем штаб-квартирой Гриндевальда и тюрьмой для его врагов, которому теперь было суждено стать темницей самого Геллерта.       Выйдя из зала суда, Альбус чувствовал себя так, будто действительно проиграл.