Часть истории

      1 сентября 1971 года.       — Сегодня в Хогвартс прибыли первокурсники…       На мгновение оторвавшись от чтения, Геллерт поверх газеты бросил быстрый взгляд на Альбуса.       — Удивительно, правда? — лениво отозвался он. — Сегодня же не первое сентября.       Появление Альбуса посреди ночи удивило его. Не то чтобы ему не нравилось, когда Дамблдор так делал — наоборот, очень даже нравилось, потому что заняться, кроме как чтением газет и бесцельным блужданием по Нурменгарду, ему было в принципе-то и нечем, — но настолько внезапные визиты настораживали Геллерта. Да и вид Альбуса оставлял желать лучшего.       — Там было двое…       — Только двое? — снова не вытерпев, перебил Геллерт.       Несмотря на попытки сохранить невозмутимость, ему это не нравилось. Что могло заставить Альбуса, во-первых, нарушить закон, во-вторых, временно снять барьеры — при этом снова нарушив закон, — и, в-третьих, начать настолько издалека, что было неясно, каким образом рассказ о хогвартских первокурсниках связан с вестью об апокалипсисе.       — Перестань язвить, — огрызнулся Альбус.       Геллерт нахмурился. Что-то явно было не так. Свернув газету, он бросил её на пол.       — Смотри, — продолжал Альбус, протянув ему небольшую карточку — колдографию, понял Геллерт, взяв её в руки.       Геллерт прищурился и взглянул на мальчишеское лицо, круглое и задорное. Смешливые искры во взгляде, озорная усмешка, лохматые волосы и ямочка на левой щеке. На что он должен был смотреть? Обычный ребёнок. Он перевернул фотографию и прочёл аккуратную подпись, выполненную изумрудными чернилами: «Джеймс Поттер».       — Поттер? Сын Рудольфа Поттера? Или, может, внук? Удивительно, что они с сестрицей не прибили друг друга ещё в детстве…       — Посмотри внимательней, — настаивал Альбус, заложив руки за спину, что явно говорило о его волнении.       Геллерт закатил глаза и бросил ещё один взгляд на изображение. Мальчик с фотографии улыбнулся и, казалось, готов был вот-вот показать ему язык.       — Это очень интересно, конечно, но я всё ещё не вижу смысла… разве что эти Поттеры все на одно лицо.       Он протянул колдографию Альбусу, но тот, вместо того чтобы забрать её, сунул ему другую. Вздохнув, Геллерт забрал карточку и, откинувшись на спинку кресла, вгляделся в очередное детское лицо. На этот раз там была девочка. Серьёзная, собранная — очевидно, будущая староста, но всё это было неважно, всё это меркло на фоне того, что Геллерт не мог отвести взгляда от её глаз — больших ярко-зелёных глаз, так гармонично сочетавшихся с тёмно-рыжими волосами. Эти глаза давно, будто в другой жизни, на другом лице, некогда видел другой он. Перевернув карточку, он прочёл надпись: «Лили Эванс».       — Ты решил пошутить надо мной, Альбус? — холодно спросил он, снова взглянув на девочку, Лили Эванс.       Альбус, до этого тревожно ходивший взад-вперёд, остановился и бросил на него тяжёлый взгляд.       — Мне в последнее время кажется, что шутят надо мной, — серьёзно ответил он и подошёл ближе, чтобы забрать колдографии. — Это не может быть просто совпадением.       — Что — это?       Геллерт поднялся. Когда Альбус смотрел на него сверху вниз, как на школьника, он чувствовал себя уязвимым — хотя, казалось бы, куда ещё больше.       — Эти дети, они будто бы…       — Что? — перебил Геллерт. — Будто бы что? Его дети? Он умер, Альбус. Гарри умер, и, что бы ты ни выдумал, этого не изменить.       — Не дети, — вздохнул Альбус. Он выглядел абсолютно разбитым, потрёпанным годами и самим Геллертом. — Родители.       Геллерт рассмеялся. Он смеялся долго, но смешно ему не было.       — Альбус, как давно ты не спал? — наконец спросил он, чувствуя, как нарастает злость, сковывая железным доспехом и ограждая колючей проволокой его сердце. — Ты хотя бы слышишь самого себя? Понимаешь, насколько нелепо это звучит? Да и вообще, давно стоило оставить это в прошлом.       Он знал, что это было жестоко, но не мог остановиться. В конце концов, Альбус тоже был с ним жесток.       — Он постоянно говорил о путешествиях во времени, — настаивал тот. — Он был одержим…       — Это ты одержим, Альбус! — закричал Геллерт. — Ты как ребёнок, всё такой же наивный и эгоистичный! Почему ты просто не можешь жить дальше? Не можешь оставить прошлое позади? Почему ты приходишь сюда и считаешь, что вправе напоминать мне о том, от чего я бежал долгие годы? Фигурки на шахматной доске не всегда сходятся так, как то необходимо для твоей великолепной партии. Твоя сестра мертва, твои родители мертвы, и Гарри тоже мёртв, как и десятки, сотни людей, которых ты знал, а я больше не мальчик, который признавался тебе в любви и разрисовывал твои сны красками. У нас на руках кровь, его кровь. Кто убил его? Я? Ты? Аберфорт? Чьё заклинание это было? Чья вина? Теперь это не имеет значения. Ты сумел убедить себя, что это была лишь случайность, то же самое сделал и я. Незачем ворошить прошлое сейчас и уж тем более выдумывать счастливый конец для неудачной сказки. Мы слишком стары для этого, Альбус. Просто перестань.       Альбус стоял, словно статуя, не шевелясь и будто бы не дыша. Не осмелившись взглянуть в его глаза, Геллерт отвернулся и пнул журнальный столик — первое, что попалось под ногу. На пол посыпались осколки стекла. В такие моменты он ненавидел Дамблдора всей душой. Эта его мания, его желание контролировать всё, строить планы, соединять нити, искать скелеты в шкафах душили Геллерта — будто мало было отвратительных тошнотворных стен, что давили на него всё сильнее изо дня в день.       — Я знаю, — донёсся едва слышный шёпот Альбуса. — Это нелепо. В этом нет никакого смысла.       Геллерт вздохнул и провёл рукой по лицу в тщетной попытке прогнать гнев и страх, нараставшие с каждой минутой. Сделав несколько глубоких вдохов, он выпрямился и обернулся.       — Не будь параноиком, Ал, — наконец сказал он, прекрасно понимая, что его спокойствие после недавней вспышки гнева выглядит напускным и лицемерным. — Это моя прерогатива.       Помолчав, он чуть более уверенно добавил:       — Всё это лишь совпадение. Глупое необъяснимое совпадение.

* * *

      12 августа 1978 года.       Утро не всегда бывало добрым. В случае Геллерта это было скорее исключение, нежели правило, хотя вряд ли он до конца отдавал себе отчёт в том, что дни действительно сменяли друг друга. За тридцать с лишним лет, проведённых в стенах Нурменгарда, он начал постепенно утрачивать ощущение времени. Замок, которым он восхищался, будто собственным ребёнком — ну или, по крайней мере, на удивление умным псом, — осточертел настолько, что Геллерт начал сам его разрушать: кирпич за кирпичом, зал за залом, башню за башней. Ему осточертели рисование, пыльные научные трактаты и дешёвые романы, письма Альбуса и, что хуже всего, собственные мысли. Только будучи заточённым в Нурменгарде, Геллерт осознал, что на самом деле никогда не был в настолько плачевном состоянии, никогда не был настолько жалок, одинок и пассивен, чтобы днями, неделями, месяцами напролёт только и делать, что рефлексировать. Разрушение Нурменгарда было одной из двух вещей, что помогали ему сохранять рассудок. Кроме того, ему нравилось время от времени устраивать небольшой переполох: он был уверен, что Конфедерация переворачивалась с ног на голову каждый раз, когда вместе с башнями понемногу рушился и кокон защитных и сдерживающих чар Нурменгарда. Другим его спасением были газеты, которые приносил Блэкфайр из всех точек земного шара и которые Геллерт прочитывал десятками, будто старая сплетница, для которой что ни новость, то возможность поточить зуб — на правительство, на современное поколение, на цены на продукты. Что-то похожее в этом действительно было. Он действительно начинал впадать в маразм.       Начинало светать. Геллерт закинул ноги на стол и раскрыл первый попавшийся журнал из принесённой Блэкфайром кипы — «Спеллу». Не то, с чего следовало бы начинать новый день, конечно — вряд ли что-то невероятно важное печаталось в этом третьесортном журнале для четырнадцатилетних ведьмочек, — но ни «Ежедневного пророка», ни «Новостей волшебного мира» Блэкфайр не нашёл… ладно, не украл.       Лениво листая страницы, Геллерт то и дело кривился при виде заголовков вроде «Как приворожить мага (и что делать, если природное обаяние тебя подводит)» или «Крутим локоны за десять минут (экстремальный объём и восхищённые взгляды сильного пола обеспечены!)», но увиденное в самом конце заставило его поперхнуться чаем.       На первом же развороте в разделе «Завидные женихи магического мира» красовалась фотография новобрачных в окружении гостей, а ниже — подпись, которую при всём желании нельзя было не разглядеть:       «Наследник трагически погибшей четы Поттеров женился на магглорождённой колдунье Лили Эванс. Фото в цвете. Церемония состоялась 10 августа 1978 года. Справа налево: Джеймс Поттер, Лили Поттер (в девичестве Эванс), Сириус Блэк (холост!)».       Геллерт выпрямился и поставил чашку на стол. Долго и пристально он вглядывался в счастливые лица этих… детей — прости Мерлин, сколько им лет? Семнадцать? Восемнадцать? — а в голове то и дело всплывали слова Альбуса: «Это не может быть просто совпадением».       С того разговора семилетней давности они больше об этом не говорили, и Геллерту давно следовало забыть как тех детей, так и Дамблдора с его маниями и бредом, но он не мог. Волей-неволей он снова и снова возвращался к этим мыслям, в памяти всплывали круглые невинные лица, которые преследовали его по ночам, из-за чего он проклинал Альбуса — будто и без этого мало ему было кошмаров. Это он тоже списывал на старческий маразм. В конечном итоге, ему ведь и правда больше нечем было себя занять.       И теперь он разглядывал красивое юное лицо Лили Эванс — Эванс, Эванс, Эванс, — эти её глаза цвета чистого изумруда, острый подбородок, патлатые вихры и глупые очки Джеймса Поттера (на придурковатое лицо Сириуса Блэка он старался не смотреть, чтобы лишний раз не раздражаться), и думал…       В самом ли деле это не может быть просто совпадением?

* * *

      4 августа 1981 года.       — И что это? — с подозрением спросил Геллерт, вертя в пальцах запечатанный конверт и искоса глядя на Дамблдора.       — Просто открой, — ответил тот.       Альбус выглядел уставшим, измождённым, потерянным и каким-то неожиданно… старым. Неужели и он сам таким был?       Сломав печать, Геллерт развернул лист бумаги, и на колени ему упала колдография. Подцепив её кончиками пальцев, он поднёс карточку ближе к свету и даже не удивился, когда обнаружил на ней хохочущего младенца на игрушечной метле, за которым гнались чьи-то ноги — очевидно, конечно, что не чьи-то, а Джеймса Поттера.       — Альбус… — предупреждающе начал было Геллерт.       — Не злись. Я должен передать это письмо Сириусу, так что постарайся держать себя в руках.       Помолчав, Альбус добавил:       — Я не знаю, что делать, Геллерт, — устало вздохнул он. — На такое я точно никогда не рассчитывал.       — На такое — это какое? — Геллерт напрягся и подался вперёд. — Ты твердишь об этом, — он помахал фотографией у себя перед носом, отчего ребёнок, казалось, засмеялся пуще прежнего, хоть это и было невозможно, — уже десять лет. Даже я смирился.       — Ты не понимаешь, — покачал головой Альбус.       — Очевидно, — проворчал Геллерт. — За тридцать с лишним лет я заметил, что нахожусь в изоляции от мира и уже много чего не понимаю.       Альбус снова вздохнул — то ли виновато, то ли безысходно. Геллерт склонялся ко второму варианту. Подтянув к себе лампу, он бросил взгляд на исписанный мелкими буквами пергамент и, прищурившись — с возрастом зрение начало его подводить, но он не был готов носить очки и выглядеть ещё более уязвимым, — начал читать вслух.       — «Дорогой Бродяга!» — вскинув брови, он искоса взглянул на Дамблдора. — Надеюсь, это не ты заставил бедных детей брать себе собачьи клички вместо нормальных имён.       Ответом ему послужил лишь печальный взгляд. Так и не дождавшись реакции, Геллерт продолжил:       — «Спасибо, огромное тебе спасибо за подарок на день рождения Гарри! Он всё ещё остаётся у него самым любимым. Гарри всего только год, а он уже летает на игрушечной метле и выглядит страшно собой довольным…» — Геллерт снова остановился. — Что ж, если раньше у меня и были сомнения насчёт всего этого, то теперь от них не осталось и следа.       Альбус едва заметно улыбнулся, и он вздохнул с облегчением — это было какое-то странное, иррациональное, но такое естественное желание забрать все его тревоги, что Геллерт делал это машинально, даже не замечая.       — «…прилагаю снимок, посмотри сам. Как ты знаешь, метла поднимается над землёй всего на два фута, но Гарри уже едва не прикончил кошку и расколотил кошмарную вазу, присланную на Рождество Петунией (вот тут мне жаловаться не на что). Разумеется, Джеймс находит всё это забавным, говорит, что Гарри станет великим игроком в квиддич. Нам пришлось убрать и упаковать все безделушки, и теперь мы не спускаем с него глаз, когда он летает по дому», — Геллерт потёр глаза. — Очевидно, склонность всё крушить проявилась у него ещё в детстве.       На этот раз Альбус никак не отреагировал, будто и не слышал его.       — «День рождения прошёл очень тихо, в гости к нам заглянула лишь старая Батильда, которая всегда была к нам добра, а Гарри попросту обожает…» — он резко выпрямился. — Ты что, рассказал Батильде?!       — Нет, — Альбус меланхолично мотнул головой и тут же чуть увереннее повторил: — Нет.       — Я не верю в совпадения, Альбус, — опасно прищурился Геллерт.       С Батильдой всё было сложно. После того, как он окончательно ушёл из дома больше полувека назад, они ни разу не виделись, да и она перестала писать Геллерту. Возможно, разочаровалась, возможно — как это часто с ней случалось, — просто дистанцировалась. То же самое сделал и он сам. Несмотря на то, что они были семьёй и Батильда воспитала его, тогда Геллерт не чувствовал сожаления — да и теперь, пожалуй, тоже. Однако это не мешало ему время от времени справляться о её здоровье и благополучии. Пару раз он даже прочёл книгу, которую Батильда всё-таки закончила после долгих лет работы, «Историю магии».       — Она стара, а не глупа, Геллерт, — с укоризной ответил Альбус, но Геллерта его слова не убедили. Уж что-то, а устроить переполох Дамблдор умел.       — Для всех будет лучше, если ты не будешь трепать языком, Альбус, — предупреждающе сказал он, неохотно возвращаясь к письму. — «Мы так жалели, что ты не смог прийти, но, конечно, Орден прежде всего, да к тому же Гарри ещё не настолько взрослый, чтобы понять, что это его день рождения. Джеймса начинает немного расстраивать необходимость сидеть здесь, будто взаперти, он старается не показывать этого, но я же вижу…» Бедное дитя, попробовал бы он посидеть взаперти лет тридцать, — усмехнулся Геллерт. — «А тут ещё Дамблдор никак не вернёт его мантию-невидимку», — Геллерт запнулся. — Мантия-невидимка? Неужели мальчик в чём-то так провинился, что ты…       Взгляд Альбуса был тяжёлым, и Геллерту даже не потребовалось ответа, чтобы сложить кусочки пазла.       — Нет, — он прищурился. — Этого не может быть. Это не может быть та самая… — внезапно он замолчал, потому что, конечно же, это была та самая мантия-невидимка, которую он искал годами и которая всё это время буквально находилась у него под носом.       — Боюсь, что так, — кивнул Альбус, будто прочёл его мысли. — Я никогда об этом не думал, но… Джеймс был беспокойным ребёнком, постоянно переворачивал весь Хогвартс кверху дном и оставался незамеченным. Вступив в Орден, он участвовал в разведывательных миссиях. Тогда же он обмолвился, что в их семье есть мантия-невидимка, которая передаётся из поколения в поколение от отца к сыну. И тогда я вспомнил близнецов Поттер и их вечные проделки, Карлуса, который работал в Детективном Отделе, когда ты пытался разрушить мир…       Геллерт резко выдохнул, но удержался от язвительных комментариев.       — …и Гарри. Я видел мантию тогда, Геллерт, но мне даже в голову не пришло, что она — та самая.       — Мерлин, как я мог быть таким дураком? Как идиоты, рассказывали ему старые сказки, велись на эту притворную недоверчивость, в то время как у него был один из Даров, — он покачал головой, на самом деле больше злясь на себя, нежели на Гарри.       — Я не думаю, что он знал, — покачал головой Альбус.       — Сложить два и два не так сложно, — буркнул Геллерт.       Он не мог в это поверить, потому что всё казалось настолько сюрреалистичным, нереальным, что попросту не укладывалось в голове. Как могло произойти такое, что у них троих было по Дару Смерти? У Альбуса — Старшая палочка, у Гарри — мантия-невидимка, а у него…       — Как видишь, сложно, если слеп настолько, что отрицаешь очевидное или не хочешь в это верить.       Это был настолько тонкий намёк, что Геллерт едва не упустил его, но всё же оценил: в конце концов, человеческая натура действительно устроена так, что неприятные вещи зачастую игнорируются. Альбус, например, на протяжении многих лет вполне успешно игнорировал тот факт, что Геллерт уже не был тем, за кого он его считал, и что их отношения уже давно изжили себя.       Ему потребовалось сделать немалое усилие, чтобы сконцентрироваться и вновь сосредоточить внимание на письме. Скользнув взглядом по последним строчкам, он рассмеялся. Это был злой, неконтролируемый, истерический смех, из-за чего Альбус заметно напрягся, но Геллерт не мог остановиться. Спустя несколько минут, справившись, наконец, с эмоциями, он издевательским тоном продолжил:       — «Батильда забегает к нам почти каждый день. Она очаровательная старушка…» — чушь, — прокомментировал он. — «…рассказывает о Дамблдоре совершенно поразительные вещи, не уверена, что он был бы доволен, узнав об этом! Не знаю, впрочем, можно ли им верить, потому что мне кажется невероятным, чтобы Дамблдор мог дружить с Геллертом Гриндевальдом». Вот уж действительно шокирующая правда о жизни великого и прекрасного Альбуса Дамблдора! А ведь это ещё с учётом цензуры. «Дружить»… не могу поверить, вот же Батильда! Хранит твою честь и доброе имя. В благодарность ты просто обязан послать ей букет цветов.       — Не разделяю твоего веселья, — хмуро отозвался Альбус и протянул руку за письмом.       Бросив последний взгляд на колдографию — всё-таки, дети, насколько бы очаровательными ни казались, были пугающими созданиями, ведь никто не знал, кто или что могло вырасти из них. Из него вот, например, ничего хорошего явно не получилось, — Геллерт отдал её вместе с письмом и конвертом.       — Ты уж позаботься, чтобы о твоём нарушении прав человека не узнали члены твоего дорогого Ордена, а то они будут сильно разочарованы тем, что Альбус Дамблдор, которого они так превозносят, без зазрения совести не просто читает их личные переписки, но — какой кошмар! — делится ими со своим бывшим-любовником-по-совместительству-прежним-Тёмным-Лордом, который заточён в построенной собственными же руками тюрьме.       — Если ты думаешь, что это остроумно, — ответил Альбус, убирая письмо в карман мантии, — то боюсь тебя разочаровать.       — О, это та самая часть, где ты объясняешь, зачем всё это было?       Альбус сел, его плечи опустились, будто он наконец-то перестал себя сдерживать, перестал притворяться кем-то другим.       — Я не могу справляться с этим один, Геллерт, — нехотя признался он. — Я не знаю, что делать с этим знанием, и ты единственный, кто может понять.       Геллерт действительно был единственным, кто мог понять. Вмиг посерьёзнев, он наклонился и накрыл руку Альбуса своей.       — Я знаю, Ал, — сочувственно сказал он. — Я бы действительно хотел помочь, но при всём желании сейчас мы ничего не можем сделать. — Откинувшись на спинку кресла, он добавил, уже чуть прохладнее: — Вернёмся к этому разговору лет через пятнадцать.       — Боюсь, у нас может не быть столько… — начал было Альбус, но оборвал себя на середине фразы.       Геллерт нахмурился. Какая-то назойливая мысль не давала ему покоя уже полночи, но только теперь, в тишине, она становилась всё явственнее и отчётливее.       — Подожди, — сказал он, — разве они не состоят в твоём Ордене? Почему они прячутся, а не сидят в штабе? Не говори мне, что дело в ребёнке.       Геллерт пытливо посмотрел на Альбуса, который как-то подозрительно отвёл взгляд.       — Альбус, — жёстко позвал он. Дурное предчувствие росло с каждой секундой. — Что происходит?       — Это не то, о чём я должен кричать направо и налево, — тихо ответил тот.       — Можешь прошептать, у меня отличный слух.       Их взгляды наконец встретились, и то, что Геллерт увидел, ему не понравилось, ох как не понравилось.       — Нет.       Геллерт спорил, угрожал, уговаривал, но всё было без толку. В ту ночь, когда Дамблдор наконец ушёл, ещё одна башня Нурменгарда пала.

* * *

      1 ноября 1981 года.       День был странным с самого начала.       Геллерта разбудил залп фейерверков, потом раздался ещё один, и ещё, а за стенами Нурменгарда, вдалеке, похожие на грозовую тучу — что уже само по себе было необычно, — сновали десятки, сотни сов. Сначала это просто раздражало. Затем начало действовать на нервы. К вечеру Геллерт был взбешён осознанием, что произошло что-то существенное, а он понятия не имел, что именно.       Ближе к полуночи Блэкфайр принёс одну-единственную газету — «Ежедневный пророк». Нетерпеливо выхватив её из лап феникса, Геллерт на ходу бросил взгляд на передовицу и замер.       «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК       Тот-Кого-Нельзя-Называть повержен! Магическое сообщество Великобритании ликует!       Достоверно установлено, что Тот-Кого-Нельзя-Называть пал, однако подробности до конца не выяснены. Согласно информации из анонимных источников, в ночь на 31 октября текущего года Тот-Кого-Нельзя-Называть проник в дом Джеймса и Лили Поттеров, членов организации Орден Феникса, основанной Альбусом Дамблдором для борьбы с противозаконными действиями преступной группировки тёмных магов, называющих себя Пожирателями Смерти. Из показаний очевидцев выясняется, что Тот-Кого-Нельзя-Называть убил Джеймса и Лили Поттеров, которые не раз выступали против него, однако сообщается, что при попытке убить годовалого сына Поттеров Тот-Кого-Нельзя-Называть исчез, в то время как малыш Гарри Поттер стал первым в истории магии человеком, пережившим убивающее проклятье. Единственное свидетельство о пережитом, согласно тем же источникам, — шрам в виде молнии, оставшийся на лбу Гарри Поттера после попытки Того-Кого-Нельзя-Называть убить ребёнка.       Отмечается, что заклинание оказалось настолько мощным, что дом Поттеров был практически полностью разрушен, так что пока нам остаётся лишь гадать, как годовалому ребёнку удалось сделать то, что не удавалось сделать даже самым могущественным волшебникам до него.       В связи с этим радостным и долгожданным событием по всей магической Великобритании проходят массовые празднования волшебников и ведьм, некоторые из которых грозят нарушением Международного Статута о Секретности. Министр магии Миллисента Багнолд высказала своё мнение по этому поводу: "Я заявляю о нашем неотъемлемом праве праздновать". Браво, министр, браво! Это то, чего так не хватало нации на протяжении восьми лет минувшей ужасающей войны.       Мы будем держать вас в курсе новых подробностей этой знаменательной ночи. Вздохните с облегчением, обнимите близких и будьте счастливы!       Обращение министра магии Миллисенты Багнолд — стр. 7.       Памяти Джеймса и Лили Поттеров — стр. 11.       Главный редактор "Ежедневного пророка",       Зази Пеотровски»       Едва Геллерт дочитал, газета под его побелевшими пальцами начала тлеть. Он был потрясён, взбешён, разъярён, озадачен… и полностью разбит. Он ненавидел эту Зази Пеотровски всем сердцем, потому что насколько же бесстыжей дрянью нужно быть, чтобы так цинично писать о чьей-то смерти? Но вопросов было и того больше. Что произошло? Как это случилось? Почему Волдеморт вдруг ни с того ни с сего выбрал своей целью Поттеров? Почему Альбус скрывал их? Почему он не смог как следует сделать даже этого? И самое главное, как младенец — чёрт бы его побрал, этого Гарри Поттера! — пережил убивающее проклятье?       Желание разгромить весь Нурменгард и наконец отсюда выбраться было велико, но Геллерт не чувствовал в себе сил и лишь тяжело упал в кресло. Он не знал, сколько прошло времени — может, несколько минут, а может, часы, — когда прибыл Альбус.       — Какого чёрта происходит?! — накинулся на него Геллерт, поднимаясь и чувствуя, как ярость охватывает всё его естество. — Как ты мог это допустить?       — Успокойся, Геллерт, — устало прервал его Альбус. — Присядь. Мне нужно многое тебе рассказать.       У Геллерта не было настроения выслушивать оправдания, но, тем не менее, другого выбора не оставалось — вряд ли газетчики знали все тайны, которые хранил Дамблдор.       — Говори, — грубо велел он. Хотелось выпить, опьянеть, забыться, но всё вино, виски, шампанское, текила и даже детские домашние настойки кончились лет десять назад.       Геллерт нервничал и злился, когда, вместо того, чтобы рассказать о произошедшем, Альбус, как обычно, начал издалека — с какого-то чёртового собеседования на должность преподавателя Прорицаний, но удержался от того, чтобы перебить, вместо этого сцепив руки так, что побелели костяшки пальцев. Он внимательно слушал часть про пророчество, пытаясь понять, было ли в нём хоть что-то, указывающее на то, что это не бред полоумной ведьмы.       — С каких пор ты веришь в глупые прорицания? — ощетинившись, спросил Геллерт.       Дамблдор вздохнул.       — Дело не в том, верю ли в них я. Дело в том, верит ли в них Волдеморт. А уж он верит. Том всегда был неуверенным ребёнком, его смущало собственное происхождение, из-за которого он мог потерять всё, чего добился, а этого он допустить не мог. Неуверенность сгубила его, страх подтолкнул к необдуманному поступку, который и запустил пророчество.       — Это говорит лишь о том, насколько он жалок, — Геллерт презрительно скривился. — Но почему он выбрал Поттеров?       — Он полукровка, — глаза Альбуса, привычно искрящиеся и светлые, ничего не выражали. — Должно быть, посчитал логичным, что угрозу для него представляет такой же полукровка, как он сам.       — О да, сама логичность. Конечно же, тот факт, что этой угрозой оказался младенец, прекрасно вписался в его картину мира.       Геллерт всегда знал, что Волдеморт жалок, и сильно удивлён не был. Уже чуть спокойнее он дослушал историю до конца. Альбус не вдавался в подробности, говорил сухо и по факту: пророчество, частично подслушанное Пожирателем Смерти, было тут же передано Волдеморту, а спустя семь месяцев, когда в конце июля с разницей в один день на свет появились двое младенцев, чьи родители были членами Ордена Феникса, обе семьи были надёжно скрыты под чарами Фиделиуса. Теперь всё вставало на свои места — вот почему Поттеры скрывались и не участвовали в миссиях Ордена, вот почему Джеймс Поттер чувствовал себя загнанным зверем, вот почему Батильда была так с ними мила и вот почему Альбус не находил себе места.       — Недостаточно надёжно, — не удержался от колкости Геллерт.       Смерив его тяжёлым взглядом, Альбус наконец рассказал о предательстве Блэка, и в воспоминаниях Геллерта всплыло мерзкое ухмыляющееся лицо некогда лучшего друга Поттеров. Он скривился.       — Почему ты не стал Хранителем Тайны? — пытливо спросил он.       Что-то не давало Геллерту покоя, что-то во всём этом было неправильно, и он боялся предположить, что именно.       — Я не был вправе принимать решение за них.       — Ты знал, — на выдохе произнёс Геллерт, недоверчиво уставившись на Дамблдора. — Ты знал, что он выберет их.       Виноватый взгляд Альбуса подтверждал его догадку лучше любых слов.       — Как ты мог, Альбус?! — закричал Геллерт, резко поднявшись и опрокинув стол. — Ты мог всё изменить, ты мог спасти их, мог хоть что-то сделать правильно, но, вместо этого, ты просто стоял и смотрел, как догорают последние дни их жизней! И после этого ты называешь меня тираном и убийцей? Как очаровательно, — Геллерт рассмеялся, он был вне себя. — Ставлю свою жизнь на то, что в номинации «злодей года» ты на десять очков опережаешь меня и этого полукровку вместе взятых!       Геллерт замолчал, уставившись на Дамблдора, и, по всей видимости, тому этот взгляд не понравился.       — Я не мог быть уверенным полностью, — спокойно ответил Альбус после долгого молчания. Он казался почти равнодушным, отчего злость в Геллерте вскипела с новой силой. — Однажды я спросил… — он запнулся, — спросил Гарри, откуда у него шрам. Он рассказал историю о мальчике, чьих родителей убил тёмный волшебник, который после попытался убить и его, но у него ничего не получилось, он исчез, а у ребёнка остался шрам в виде молнии.       — Более очевидной инструкции к действиям я в жизни не слышал, — ядовито откликнулся Геллерт.       — Потом он отшутился, — Альбус устало вздохнул. Впервые за эту ночь Геллерт заметил, насколько разбит и потерян он был. — Теперь я помню это как сейчас. Тогда я спросил, правда ли это. «Это сказка, Альбус» — вот что он ответил. «В каждой сказке есть часть правды».       — Ты идиот, Альбус, — прошипел Геллерт и отвернулся.       Он раскачивался с пятки на носок, пытаясь держать себя в руках. Он не хотел срываться, пока не выяснит всё до конца, но ещё больше он не хотел падать в пучину темноты и паники.       — Это не объясняет, почему ты не сделал всё возможное и невозможное, чтобы спасти их, — наконец он снова подал голос. — Ты же знаешь, каково это — расти сиротой, — он обернулся, — каково быть ребёнком в мире без тепла и родительской любви, когда тебе нужно внимание, а для чужих взрослых ты лишь обуза…       — Я знаю. Но я ничего не мог сделать, — предупредив его чуть было не начавшиеся протесты, Альбус продолжил: — Я был не в праве. Это часть устоявшейся истории, Геллерт. Нельзя менять историю.       — К чёрту твою историю! — Геллерт снова сорвался на крик. — Мне плевать, что правильно, а что нет, имеет значение не человечество, а отдельный человек, чья судьба стоит на кону!       — В этом и проблема, Геллерт. — Альбус сверлил его тяжёлым взглядом. — Ты всегда думаешь лишь о себе.       Геллерт тяжело дышал, чувствуя, что каждый нерв объят пламенем.       — Где ребёнок сейчас? — с трудом выговорил он.       — У сестры Лили Петунии и её мужа. У них есть ребёнок того же возраста, они смогут…       — У магглов?! Альбус, ты идиот?!       — Это наилучший вариант, — ответил Дамблдор. — Пожиратели Смерти до сих пор на свободе, и они ищут отмщения. В доме тёти Гарри будет в безопасности.       — Каким образом магглы смогут защитить его от Пожирателей Смерти?       Геллерт уже мало что понимал. Ярость не давала мыслить здраво, а темнота всё сильнее тянула его за собой.       — Во-первых, им вряд ли придёт в голову искать его у магглов. — Альбус нахмурился. — Во-вторых, я не уверен до конца, но, возможно, то, что Гарри пережил смертельное проклятье, не было чудом. Я думаю, дело в материнской жертве Лили…       — Что за чушь, Альбус! — Геллерт ощетинился. — Нет никакой материнской жертвы, это даже не легенда, а бред сумасшедшего! Эта девочка не была единственной матерью, умершей, защищая своего ребёнка, — и что, были другие подобные прецеденты?       Альбус долго молчал.       — Других версий у меня нет.       — Если у тебя нет других версий, это не значит, что эта твоя «материнская жертва» — достоверное объяснение произошедшего. — Геллерт перевёл дыхание и, сжав кулак, так что ногти впились в ладонь, собрал последние крупицы воли. — Ты не должен оставлять его там. Это магглы, Альбус. Ты, должно быть, издеваешься, потому что другого объяснения я найти не могу. Забери его к себе, ты сможешь защитить его лучше кого бы то ни было. Ты должен защитить его. Хотя бы его…       «…раз не смог защитить нашего Гарри» хотел сказать он, хотя и знал — но так и не мог до конца принять, — что две реальности уже давно слились в одну.       — Я не буду так рисковать, — покачал головой Альбус, очевидно задетый его словами.       — Тогда это сделаю я, — прошипел Геллерт. — Я разрушу Нурменгард, не оставив здесь камня на камне, чары падут, и я выйду отсюда, я заберу его у магглов, у тебя, у всего магического мира, если потребуется, раз ты не можешь.       — Не смей. — Альбус поднялся с места, в его руке оказалась палочка. — Не заставляй меня применять силу.       Воздух стал плотным, душным, грозовым. Они стояли друг напротив друга, напряжённые и готовые к дуэли. Альбус отступил первым.       — Магический мир взорвётся, если узнает, что сразу после победы над одним Тёмным Лордом другой выбрался из тюрьмы и похитил спасителя этого самого магического мира.       — Мне плевать на магический мир, — огрызнулся Геллерт, и это действительно было так, но правдой также являлось и то, что у него не осталось сил ни разрушать Нурменгард с его хоть и ослабевшими, но до сих пор сильными чарами, ни тем более воспитывать ребёнка — и уж, конечно же, не Гарри.       За окном занимался рассвет. Совы всё так же часто мелькали на горизонте, прогремел ещё один фейерверк, принявший форму дракона. Они сидели в тишине, на час или два Геллерт, казалось, и вовсе выпал из реальности. Придя в себя, он помнил, что видения были тревожными, но воскресить их в памяти не мог.       — Я должен идти, — наконец тихо сказал Альбус, поднимаясь. — Я вернусь, когда ты успокоишься. Но ради Мерлина, не делай глупостей, Геллерт.       Геллерт не ответил. Какие глупости он мог сделать? За всю жизнь он, казалось, уже совершил всё, что только можно было.       Альбус всё не уходил, стоя в нерешительности и искоса поглядывая на него.       — Гарри говорил, что его воспитывал дядя, — вздохнув, ободряюще прошептал он. — Это значит, что всё было хорошо.       Геллерт покачал головой. Когда он заговорил, голос звучал хрипло, будто он кричал всю ночь. Возможно, так и было. Он не мог вспомнить.       — Он не говорил ничего подобного, и это ни черта не значит.

* * *

      27 декабря 1991 года.       — Итак, ты снова здесь, Гарри?       Гарри вздрогнул и обернулся. Альбуса укололо чувство вины: всё же, не стоило пугать мальчика. Но Гарри приходил сюда уже третью ночь кряду, и нельзя было позволить этому продолжаться. В конце концов, Дамблдор уже испытал на собственном опыте всю прелесть и ужас зеркала Еиналеж.       — Я… я не видел вас, сэр, — потерянно пробормотал Гарри.       — Забавно, каким близоруким может сделать человека невидимость, — сказал Альбус и мягко улыбнулся.       Гарри, казалось, вздохнул с облегчением. Соскользнув с парты, Альбус подошёл ближе и сел на пол рядом с ним.       — Итак, — снова повторил он. — Как и сотни других до тебя, ты обнаружил источник наслаждения, скрытый в зеркале Еиналеж.       — Я не знал, что оно так называется, сэр, — осторожно ответил Гарри.       Дамблдор на мгновение задумался.       — Полагаю, ты уже догадался, что показывает это зеркало?       — Оно… ну… — Гарри смутился и снова перевёл взгляд на зеркало. — Оно показывает мне мою семью.       — А твоему другу Рону оно показало его самого со значком старосты школы, — кивнул Альбус.       Гарри казался шокированным и озадаченным.       — Откуда вы знаете?       — Мне не нужна мантия-невидимка, чтобы стать невидимым, — мягко произнёс Альбус. — Так что, по-твоему, показывает всем нам зеркало Еиналеж?       Гарри покачал головой.       — Тогда позволь подсказать тебе, — Альбус улыбнулся. — Счастливый человек, заглянув в зеркало Еиналеж, увидит лишь себя — таким, какой он есть. То есть, для него это будет самое обычное зеркало. Теперь ты понимаешь?       Пока Гарри молча обдумывал услышанное, Альбус мысленно корил себя за то, что раньше не додумался убрать зеркало куда подальше. Но с другой стороны… хоть как-то, хоть на пару ночей его ошибка позволила Гарри увидеть родителей.       — Оно показывает то, что мы хотим видеть, — наконец медленно произнёс Гарри. — Чего бы мы ни захотели.       — И да, и нет, — тихо ответил Альбус. — Оно показывает не больше и не меньше, как наши самые сокровенные, самые отчаянные желания. Ты, никогда не знавший своей семьи, увидел родных, стоящих вокруг тебя. Рональд Уизли, всю жизнь находившийся в тени братьев, увидел себя одного, превзошедшим их всех. Однако зеркало не даёт нам ни знаний, ни правды. Многие люди, стоя перед ним, зачарованные увиденным, ломали свою жизнь или сходили с ума оттого, что не могли понять, сбудется ли то, что предсказало им зеркало, гарантировано им это будущее или оно просто возможно.       Альбус замолчал, позволяя Гарри обдумать сказанное. Когда он снова заговорил, его голос звучал мягко, но непреклонно.       — Завтра зеркало перенесут в другое помещение, Гарри, и я прошу тебя больше не искать его. Но если ты когда-нибудь снова натолкнёшься на него, ты будешь готов к встрече с ним. Запомни, нельзя цепляться за мечты и сны, забывая о настоящем, забывая о своей жизни.       В чём Альбус и был хорош, так в том, чтобы давать советы другим, но уж никак не следовать им самому.       — А теперь, почему бы тебе не надеть эту восхитительную мантию и не вернуться в спальню? — сказал Альбус, едва заметно улыбнувшись.       Они поднялись.       — Сэр… профессор Дамблдор, — нерешительно позвал Гарри. — Могу я задать вам вопрос?       — Что ж, один вопрос ты уже задал. — Альбус снова улыбнулся. — Тем не менее, можешь задать ещё один.       — Что видите вы, когда смотрите в зеркало? — на одном дыхании выпалил Гарри, замерев, будто статуя.       — Я? — Альбус озадачился. Из головы в мгновение ока исчезли все подходящие ответы. — Я вижу себя держащим в руках пару тёплых шерстяных носков.       Гарри недоумённо смотрел на него. Очевидно, что его ложь не действовала даже на ребёнка.       — У человека не может быть слишком много носков, — сказал Альбус, пытаясь выглядеть загадочным и эксцентричным, а не виноватым. — Вот прошло ещё одно Рождество, а я не получил в подарок ни одной пары — люди почему-то дарят мне только книги.       Когда дверь класса затворилась за Гарри, Альбус облегчённо выдохнул и закрыл глаза. Когда-нибудь, убеждал он себя, он сможет к этому привыкнуть, сможет без стыда смотреть в глаза этому мальчику. Когда-нибудь он сможет, но не сейчас.       Обернувшись к зеркалу, он печально вгляделся в уже привычное отражение его самого, молодого и радостного, не обременённого смертями и трагедиями, с Геллертом и Гарри, стоящими по обе стороны от него.       

* * *

      23 июня 1993 года.       — Всё это так нелепо, — Альбус покачал головой. — Будто сон, который уже снился когда-то и теперь повторяется время от времени.       Он задумчиво провёл пальцем по краю чашки, чувствуя на себе пытливый взгляд Геллерта.       — Он сражался с василиском, — Альбус поднял голову и заметил во взгляде Геллерта весёлые огоньки. — Ничего забавного, тот огромный шрам на плече Гарри от его клыка. Смею надеяться, ты знаешь, какого размера клыки у василиска. Слава Мерлину, Фоукс его исцелил, но, боюсь, даже Фоукс не всегда может быть рядом, учитывая, с какой периодичностью мальчик влезает в неприятности.       Геллерт фыркнул и провёл кончиком пальца по голове сидевшего на подлокотнике его кресла Блэкфайра.       — Этот мальчишка сведёт тебя с ума.       Альбус улыбнулся.       — Что ж, пожалуй, мне не привыкать, — он с укоризной взглянул на Гриндевальда. — Но я действительно не знаю, чего ожидать. В голове не укладывается, что они с друзьями за два года успели отыскать философский камень, сразиться с Волдемортом — дважды! — несколько раз сбежать в Запретный лес, найти Тайную комнату Слизерина и убить василиска! И это только то, о чём я знаю. Что он сделает в следующий раз? Прыгнет в Большое озеро, чтобы отыскать гигантского кальмара? Захочет покататься на драконе? Даже его отец не был таким непредсказуемым…       — Ну, Альбус, — Геллерт усмехнулся, что-то недоброе мелькнуло в его взгляде. — Чего же ты ожидал? Ты сам отправил его к магглам. Разумеется, они не привили ему должных манер и не обучили примитивнейшим правилам поведения вроде того, что нельзя засовывать руку в пасть обозлённого оборотня или что не стоит доверять каждому встречному человеку только потому, что он волшебник.       — А чему бы научил его ты? — прищурился Альбус. — Устраивать войны? Взрывать здания? Хранить секреты?       — Я оскорблён. — Геллерт сделал вид, что надулся. — По крайней мере, — он обвёл Альбуса издевательским взглядом, — я бы показал ему, как одеваться не стоит — восьмидесятые определённо тебя испортили, — но знаешь, у меня было время осознать, что воспитание детей — это точно не моё.       Альбус озадаченно посмотрел на рукава пурпурной мантии, расшитые золотыми перемигивающимися звёздами.       — Тебе не нравится? — удивлённо спросил он.       — Нет, нет, — Геллерт выгнул бровь. — Это просто очаровательно.       Чай уже давно остыл, но они оба до сих пор так и не притронулись к чашкам. Было тепло и уютно, июньское солнце приятно грело кожу, Геллерт был в прекрасном — ладно-ладно, в неплохом — расположении духа, что случалось крайне редко, и Альбусу так много нужно было сказать, но он не хотел портить момент. Решив, что у него ещё будет время, он собрался было задать вопрос, но Геллерт заговорил первым.       — Мы могли бы жить подобно легендам, — сказал он, не сводя с Альбуса взгляда.       В мгновение обстановка стала мрачнее. С Геллертом всегда было так: что бы он ни сказал, это сразу же начинало давить.       — Мы так и жили, — подбирая слова, осторожно ответил Альбус.       — Возможно, но в конечном итоге пришлось осознать, что нет никакого огня славы, вкус судьбы испорчен, а пепел забивает горло.       Альбус не знал, что думать. Он не знал, что всё это значит и к чему сказано, но он не хотел портить момент ещё сильнее. После долгого молчания он спросил:       — Почему ты остаёшься здесь? — Геллерт, казалось, даже не удивился этому вопросу. — От чар практически ничего не осталось, в любой момент ты можешь щёлкнуть пальцами и покинуть Нурменгард. Исчезнуть, начать новую жизнь, заняться рисованием…       — Снова стать Тёмным Лордом, — подсказал Геллерт.       Альбус пропустил это мимо ушей: в конце концов, он прекрасно понимал, что Гриндевальд сказал это не всерьёз. Он пытливо смотрел на Геллерта до тех пор, пока тот не сдался и не ответил, глубоко вздохнув:       — Мне нечего там делать. Мне потребовалось много лет, чтобы осознать это. Это было бы целесообразно в самом начале, когда у меня были сторонники, власть, сила. — Он взглядом указал на Старшую палочку в кармане Альбуса. — Но даже тогда я этого не хотел.       Внезапная мысль шокировала Альбуса.       — Ты построил эту крепость для себя, — нахмурился он. — Не для своих врагов. Планировал уйти на пенсию после того, как поработишь мир?       — О, Ал, — это обращение, произнесённое Геллертом, заставило Альбуса вздрогнуть. — Не будь таким драматичным. В конце концов, может быть, я построил это уютное гнёздышко для нас с тобой.       Ощущение, что Геллерт не был с ним откровенен, преследовало Альбуса весь оставшийся день.

* * *

      7 июля 1996 года.       — У меня просто в голове не укладывается, как можно быть таким идиотом, Альбус!       У Альбуса не было сил ни препираться, ни оправдывать себя.       — Дай мне посмотреть, — велел Геллерт, садясь на пол, и, не дожидаясь согласия, аккуратно, но уверенно притянул к себе его повреждённую руку.       — В этом нет необходимости, — вяло отозвался Альбус, тем не менее особо не сопротивляясь. — Северус сделал всё, что было в его силах.       — Доверять шпиону — это всё равно что одной ногой стоять в могиле, — пробурчал Геллерт, с осторожностью прикасаясь к обуглившейся коже, обводя пальцы и осматривая почерневшие ногти.       Альбус прикусил язык, и каким-то мистическим образом Геллерт словно почувствовал эту перемену в нём.       — Что? — напрягшись, грубо спросил он, сверля Альбуса взглядом. — Что сказал Снейп?       Если бы у Альбуса был выбор, он бы ни за что на свете не сказал, но так уж сложилось, что Гриндевальд никогда не оставлял ему выбора.       — Кольцо должно было немедленно убить меня, Геллерт, и Северусу удалось сдержать проклятье, но…       Он замолчал. Они оба молчали. Альбус не хотел ничего говорить. У Геллерта, казалось, просто не было слов.       — Нет… — выдохнул наконец он. — Нет. Я смогу всё исправить, Снейп просто щенок, может, он специально сказал тебе это, чтобы ты опустил руки? Ты об этом не подумал? Решил так легко сдаться?       — Геллерт, — Альбус покачал головой и положил здоровую руку ему на плечо. — Всё в порядке. Я совершил ошибку. Осознав, что камень в кольце — это Воскрешающий камень, я потерял голову. Я не думал ни о проклятье, ни о последствиях, в голове была только одна мысль… ну, ты знаешь, — он тоскливо мотнул головой, — увидеть Гарри. Это было сильное, отчаянное желание, которое вытеснило всё остальное. И пусть это не было полностью осознанным решением, но я желал этого, и теперь настало время расплачиваться. Рано или поздно это всё равно произошло бы. Всё-таки, мне уже далеко не девятнадцать.       — Я всегда думал, что буду первым, — наконец сказал Геллерт, опуская голову и нарочито тщательнее осматривая его руку. — Я заслужил этого, а не ты.       — Не говори так, — укоризненно ответил Альбус.       — Сколько?       Альбус, посомневавшись, стоит ли говорить правду, ответил:       — Полгода. Может быть, год.       Очередное молчание затянулось надолго, и Альбус уже жалел, что не смог удержать язык за зубами. Наверно, было бы лучше, если бы Геллерт ничего не знал, но Альбус был эгоистом и чувствовал, что не мог справиться со всем в одиночку.       — Есть проблемы понасущнее, Геллерт, — мягко продолжил он, убирая руку. — Я не знаю, что делать с Гарри.       Геллерт выпрямился.       — Я знаю, о чём ты думаешь. И давай я очень быстро перескажу тебе диалог, который последует. Ты скажешь «Геллерт, мы обязаны отправить Гарри в прошлое, но как мы можем так с ним поступить, зная, что он умрёт?», на что я отвечу «Мы можем не посылать его в прошлое, Альбус», а ты вставишь своё любимое «Это часть устоявшейся истории, и мы не можем её изменить». Пропущу, пожалуй, фразу «К чёрту историю!», перейду сразу к «Тогда делай, что должен, Альбус». Ты печально вздохнёшь и скажешь «Что тогда станет с миром, из которого исчезнет Избранный, потенциальный герой и спаситель? Неужели мы оставим человечество на растерзание Волдеморту?» — и вот тут-то мы и достигнем кульминации, точки невозврата.       — Что ты имеешь в виду? — Альбус нахмурился.       — Камень, Альбус. Я думаю, ты знаешь, что я имею в виду. Ты и сам думал об этом.       Альбус разочарованно выдохнул.       — Даже если это и могло бы сработать, что не гарантировано, я уже говорил, мне пришлось уничтожить хоркрукс, заключённый в кольце, чтобы остановить проклятье, и из-за этого камень не сработает, Геллерт.       — Что ж, вероятно, с годами ты становишься не так внимателен, а не следовало бы. — Геллерт поднялся на ноги и неторопливо подошёл к одному из книжных шкафов. Без особого труда отыскав нужную книгу, он вернулся к Альбусу и снова присел рядом. — Возможно, это будет ответом на твой вопрос.       Открыв книгу — «Сказки барда Бидля», разумеется, что же ещё это могло быть, — из крошечного вырезанного в страницах тайника он извлёк и поднёс к свету небольшой чёрный камень с острыми гранями и выгравированным в самом центре символов Даров Смерти. Альбус приоткрыл рот от изумления. Камень был точь-в-точь таким же, как тот, который он нашёл несколько дней назад, за одним лишь исключением.       Этот камень был цел и невредим.