Часть истории

Take an angel by the wings Beg her now for anything Beg her now for one more day Take an angel by the wings Time to tell her everything Ask her for the strength to stay

(Возьми ангела за крылья. Проси у него что угодно, Выпроси у него ещё один день. Возьми ангела за крылья, Пора обо всём ему рассказать, Попросить его о силе и стойкости.)

Sia — Angel By The Wings

      Говорят, когда человек умирает, у него перед глазами проносятся самые счастливые моменты его жизни. Если бы всё действительно было так, Гарри, возможно, увидел бы своих друзей и всю семью Уизли, Хогвартс и добрые лица преподавателей (не Снейпа, конечно), Сириуса, Ремуса, но, вероятнее всего, он вспомнил бы лишь последний год Хогвартса, прожитый — Мерлин всемогущий! — в другом столетии, невероятного и совершенно шокирующего Альбуса Дамблдора и время, что они провели вместе — те бесконечные посиделки в библиотеке и гостиной Слизерина, у Чёрного озера и на квиддичном поле. Он вспомнил бы шоколадные кексы, которые Ал таскал с кухни и, тихо шурша обёртками, поглощал по ночам в невероятных количествах. Вспомнил бы вечера, когда они делились секретами прошлого и, уставшие, засыпали на диване у камина. Вспомнил бы то лучшее в его жизни Рождество в Выручай-комнате, и выпускной бал, и их первый поцелуй в Хогвартс-экспрессе, и даже те искры ревности, которые разгорались в нём, когда он думал о ошивавшейся вокруг Ала Агнесс Розье, хоть и не до конца осознавал, что именно всё это для него значило.       Он вспомнил бы самое прекрасное лето в Годриковой Впадине, не отягощённое неприязнью (ну, разве что совсем чуть-чуть) и ожиданием неизбежной катастрофы, ленивые и тягучие знойные будни и тёплые звёздные ночи, перепалки с Геллертом, милые капризы Ала, озеро, рыжего кота, полёты на мётлах с несносными близнецами Поттер. Ещё вспомнил бы, с каким нетерпением ждал писем Альбуса и как просто, совершенно без усилий, будто это было самым само собой разумеющимся процессом, который только можно было вообразить, привык к Геллерту и к тому, что вот такие у них получились странные отношения. Такая странная семья вышла из них, рано повзрослевших детей.       Гарри подумал бы, что последние месяцы были невероятными и что он вполне мог бы привыкнуть к такой тихой размеренной жизни, в которую время от времени неожиданно врывались всплески экстрима и азарта. Он бы хотел привыкнуть к такой жизни, и даже вполне отчётливо представлял себе, как работает в Хогвартсе преподавателем той же Защиты от Тёмных Искусств, а в конце июня, после окончания учебного года, отправляется в очередное путешествие — на этот раз не только с Геллертом, но и с Алом.       Внезапно Гарри осенило бы, что он никогда не называл Геллерта Лером, как это постоянно делал Альбус. У него как-то даже язык не поворачивался, но ведь это было так естественно, так коротко и мило. В этом имени слышалось рычание и мурлыканье вредного, но в глубине души ласкового кота — в сущности, таким и был Геллерт. Ещё Гарри подумал бы, что нисколько не жалеет о том, что признался ему в любви на крыше международного волшебного борделя, расположенного где-то на границе Дании и Германии, потому что если бы он этого не сделал, то в действительности жалел бы лишь об этом, ведь как-то так незаметно и неуловимо его угораздило влюбиться не только в Альбуса Дамблдора, своего старого учителя и наставника, но и в его эксцентричного (прости, Мерлин) любовника-по-совместительству-лучшего-друга-и-потенциального-Тёмного-Лорда Геллерта Гриндевальда. Не то чтобы Гарри так уж сильно это отрицал и не желал принимать, но подобное осознание действительно стало шокирующим, и, к счастью, шокировало оно его до того, как…       Но всё это чушь, успел лишь подумать Гарри. Он не видел ничего красивого и дарующего блаженное спокойствие. Он видел лишь агонию Альбуса и Геллерта. Это оцепенение, непонимание, страх, что читались на их застывших лицах, должны были передаться и ему, но почему-то всё, о чём Гарри мог думать, — ошарашивающее осознание того, как много он не успел сказать и сделать.       Возможно, ему действительно стоило быть откровенным и не бояться разделить свою ношу с другими. Возможно, они бы поняли или даже смогли помочь. Возможно, они бы сказали, что всё будет хорошо, что он делает всё, что в его силах, чтобы никого не подвести, ведь это действительно было тем единственным, в чём Гарри нуждался.       Понимание. Эмпатия. Откровенность. Вроде бы это залог счастливой жизни в настоящей любящей семье, но как он мог требовать этого от них, если сам не был способен принять реальность? Да, на самом деле он не был способен смириться с эгоизмом Альбуса и с радикальными взглядами Геллерта. Это то бремя, к которому Гарри не был готов.       Они оба были тем, к чему он не был готов даже в своих самых изощрённых фантазиях. Их желания, их нужды, их страхи, сама глубина всего этого, та беспросветная тьма, которую он старался не замечать, на которую закрывал глаза. Иногда он убеждал себя, что в случае необходимости сможет усмирять их для всеобщего блага, направлять в нужное русло, но в большинстве случаев просто плыл по течению — и вот к чему это привело.       Возможно, будь он храбрее, то действительно осмелился бы погрузиться в пучину той темноты, тех страхов и желаний, чтобы воплотить свои самые невероятные мечты в реальность — изменить ход времени и тот итог, к которому, словно в пропасть, всё неизбежно катилось. Но Гарри Поттер на самом деле не был избранным героем, в руках которого находилась судьба всего человечества. Вероятность того, что в одиночку он потерпел бы неудачу, стремилась к бесконечности. Ни Геллерт, ни Альбус не хотели ничего менять, а если и хотели, то их желания явно разнились, и, если бы Гарри спустился в ту пучину их страхов, он непременно потянул бы их за собой, но уже в пучину собственной паники — туда, откуда ни один из них не смог бы выбраться. Так всё это работало. Так ему это казалось.       Но в тот момент, когда понимание свалилось на него, словно некое божественное существо вложило это знание в его голову, Гарри осознал, что должен был по крайней мере попытаться. Как там говорится? На смертном одре ты будешь жалеть лишь о том, что когда-то так и не рискнул сделать. Это было правдой. Нужно было спуститься в ту пучину — даже в ад, если потребовалось бы, — и потом ногтями и зубами прокладывать себе путь обратно, ведя их за собой. В одно-единственное мгновение он стал к этому готов.       И теперь, глядя на панику Геллерта, мельтешившего, будто молния, кружившего над ним, словно ураган, в отчаянной попытке всё исправить, краем сознания замечая оцепеневшего, словно он был прекрасной греческой скульптурой, Альбуса, Гарри думал, что сделал бы что угодно, чтобы получить ещё один шанс всё исправить.       И даже если не шанс, думал он, то хотя бы одну минуту, чтобы сказать, что они были лучшим, что когда-либо случалось с ним, что он всем своим существом любил в них всё, начиная с самых тёмных и потаённых уголков души и заканчивая плавными изгибами и угловатостями тела, что с ними он нашёл то счастье, на которое никогда и не рассчитывал.       Это мгновение длиною в вечность, казалось, вобрало в себя всё время мира, но даже этого было недостаточно для того, чтобы успеть произнести такие простые слова, как «я люблю вас».