Часть истории

You are just saving yourself when you hide it Yeah, I know you care I see it in the way you stare

(Скрывая это, ты просто спасаешь себя, Но я знаю, тебе не всё равно, Я вижу это по твоим глазам.)

Ellie Goulding — I Know You Care

      — Не так я себе представлял великую тюрьму, в которой заключён сам Гриндевальд, — крутя головой по сторонам, отчего-то шёпотом произнёс Рон, с опаской присаживаясь на огромную кровать, будто та того и гляди намеревалась укусить его. — Тут если убраться, то выйдет вполне себе неплохой отель.       Не без труда они отыскали в единственной не разрушенной до основания башне Нурменгарда — Гарри смутно припоминал, что где-то выше, чуть ли не под самой крышей, располагалась, по всей видимости, спальня Геллерта. Ну, даже если не спальня, то место, где повсюду были разбросаны его вещи, — более-менее приличную комнату — приличную ровно настолько, что жизнь в ней обещала быть не хуже жизни в палатке, разбитой посреди леса. Впрочем, думал Гарри, оставаться здесь надолго всё равно не входило в планы — он не знал, что было на уме у Гриндевальда, но, по крайней мере, в его-то планы уж точно.       — Сядь, — резко велела Гермиона, настойчиво подтолкнув его к другому краю кровати, и, дождавшись, когда Гарри устало рухнет, аккуратно примостилась напротив, закопошившись в расшитой бисером сумочке, которую так ни разу и не выпустила из рук, готовясь в любой момент снова уматывать из липких лап смертельной опасности. Достав, наконец, увесистый ящик с побрякивающими склянками, Гермиона проворно, будто делала это уже как минимум миллион раз до этого, извлекла одну из них. — Снимай свитер, — деловито бросила она, поднимая голову.       Гарри оценил не обещающий ничего хорошего взгляд и опасливо покосился на зелье в её руках, думая, что в такой ситуации с Гермионы станется и просто его отравить — явно хлопот будет меньше, чем с живым.       — Что это? — всё-таки осторожно спросил он.       — Экстракт бадьяна. Залечит твои раны.       Только теперь Гарри ощутил жжение в районе груди. Опустив голову, он не без удивления отметил две глубокие длинные царапины, оставленные, по всей видимости, клыками Нагини.       — Может, я сам? — не особо впечатлившись, предложил он, краем сознания лениво перебирая воспоминания о случае полуторагодовой давности — Мерлин, полтора года?! Казалось, будто прошла целая жизнь, — когда Нагини напала на мистера Уизли и тому пришлось провести в больнице Святого Мунго не одну неделю, потому что змеиный яд попросту разъедал швы, накладываемые колдомедиками.       — Извини, но нет, — Гермиона поджала губы, и Гарри показалось, что он догадался, о чём она подумала: решил вот он однажды — вчера, это было вчера, пора бы уже привыкнуть, — разгадать тайну завещанного Дамблдором снитча — и вот, куча проблем и вопросов века свалилась на головы его друзей, пожалуйста, распишитесь за доставку. — Снимай свитер. И рассказывай.       Тяжело вздохнув, Гарри сделал, как было велено. Несколько капель экстракта бадьяна, с подачи твёрдой руки Гермионы, упало на вспоротую кожу, отчего он поморщился, слишком поздно подумав, что вполне можно было бы воспользоваться услугами феникса: тот вроде бы ненавидел его чуть меньше, чем Гарри помнилось. В отличие от хозяина.       Не дожидаясь, когда Гермиона закончит колдовать над его пустячной раной, которая затягивалась буквально на глазах, он в общих чертах начал обрисовывать всё, что с ним произошло. Вдаваться в подробности не хотелось, потому что ещё больше не хотелось поддаваться эмоциям и переживать всё заново — Гарри чувствовал себя слишком уставшим, чтобы снова погружаться в тёмную пучину беспокойных мыслей и нескончаемых грызущих вопросов, на которые никак не находилось ответа.       Его голос звучал монотонно и, может, даже равнодушно, будто то была не история его жизни, а сводка политических новостей или прогноз погоды: он проснулся утром в день свадьбы Билла и Флёр, потому что ему приснился сон о первом квиддичном матче и в голову пришла совершенно дурная идея, в конечном итоге — как всегда, впрочем, — не обернувшаяся ничем хорошим. Он поцеловал снитч — «нет, Рон, не так, как ты подумал: просто прикоснулся к нему губами», — а в следующее мгновение оказался в совершенно незнакомом месте — и времени, как позже выяснилось, — где не было ни «Норы», ни кого-либо из знакомых. Он отправился в Хогвартс, надеясь в его огромной библиотеке отыскать способ вернуться обратно в будущее… правда, до этого ему месяц пришлось прожить в маггловском приюте («Перестань, Гермиона, я был осторожен. Да и какой у меня оставался выбор?»). В Хогвартсе, к собственному огромному удивлению, он встретил молодого Дамблдора, который был чрезмерно мил и услужлив и на протяжении года помогал искать информацию о путешествиях во времени. Предсказуемо, ничего найти им так и не удалось, и ему пришлось смириться с тем, что застрял в 1899 году.       Не обращая внимания на совершенно шокированное выражение лица Рона и замершие с зажатыми в них бинтами руки Гермионы, Гарри, практически не переводя дыхание, рассказывал об окончании Хогвартса и отсутствии хоть каких-либо перспектив. Он вернулся в маггловский приют и кафе, питая иллюзорные надежды вести тихую мирную жизнь и прожить ещё сто лет, чтобы, встретить Волдеморта если и не всем известным Гарри Поттером, то хотя бы рассыпающимся в песок старичком Гарри Эвансом, только вот планы, как обычно, пошли коту под хвост, и превратности судьбы занесли его в дом Дамблдора.       Вдаваться в подробности собственной личной жизни Гарри не хотелось и подавно — и дело было даже не в том, что друзья могли как-то неверно это воспринять, а просто потому, что он уже и сам не был уверен, что всё это ему не приснилось, или что его не использовали, или не игрались, как миллион раз твердили многие — Малфой, Розье, да даже сам Гриндевальд. Поэтому Гарри предпочёл ограничиться тем, что Дамблдор просто сильно выручил его, в очередной раз сжалившись над бедняжкой Гарри Эвансом.       Конечно, шокирующая часть его экскурсии в прошлое на этом не закончилась, и Гарри ещё не раз приходилось открыть рот в удивлении, неприлично таращась на людей, о которых только слышал или читал в учебниках истории: своих предков Поттеров, Батильду Бэгшот, Геллерта Гриндевальда, который оказался другом Ала — раскрывать большие подробности он считал себя не в праве, но, вспомнив подслушанный на свадьбе разговор Элфиаса Дожа и тётушки Мюриэль, Гарри сильно засомневался, что после выхода книги Скитер в магической Британии останется хоть один человек, которого вывернутая наизнанку правда, приправленная грязными сплетнями столетней давности, обойдёт стороной. Когда после этих слов Гермиона от волнения икнула, Гарри всё же не смог сдержать нервный смешок.       — Но теперь я вернулся, — закончил он рассказ, всей душой надеясь, что Рону и Гермионе всего этого будет достаточно.       — Да, но как? — Гермиона пытливо взглянула на него, и Гарри подумал, что питал слишком большую надежду отделаться от вопросов.       — Я…       Он сжал виски, всё усилившаяся пульсация которых начинала звоном отдаваясь в ушах. За считаные мгновения в голове пронеслись десятки вариантов ответа — начиная, конечно, с правды и вплоть до смешной отмазки, что он всё проспал, но все они казались неподходящими: врать Гарри не хотелось, а правда была настолько нелицеприятной, шокирующей и влекущей за собой чёрт знает какие последствия, что не было желания даже представлять, во что она может вылиться.       И Гарри решил, что раз уж его рассказ и без того был наполовину недосказанностью, то очередная недосказанность хуже не сделает.       — Я исчез здесь, и Геллерт вернул меня, — осторожно подбирая слова, произнёс он — технически, это ведь не было ложью, правда? — и поспешно продолжил, постаравшись скрыть неловкость за сарказмом, который, впрочем, прозвучал слишком неправдоподобно. — Очевидно, мир не может обойтись без Гарри Поттера.       Воцарилась долгая тишина. Гермиона хмурилась, мысленно, несомненно, сопоставляя все факты и ища несостыковки, Рон обеспокоенно жевал губу, ковыряя дырку в покрывале — верный признак того, что и ему осознание и принятие давались нелегко, и Гарри, глядя на них, морально готовился получить ещё миллион вопросов, совершенно не чувствуя себя в состоянии ответить хотя бы на один.       — И каково это? Я имею в виду, встретить своих предков? — наконец вспорол душную тишину голос Рона, и Гарри облегчённо вздохнул — по крайней мере, он ожидал чего-то гораздо худшего.       — Неоднозначно, — подумав, ответил он, вспомнив тёплые улыбки лорда Рикарда и близнецов и холодный, точно лезвие, взгляд леди Алессандры, невзлюбившей Гарри с первого взгляда.       — Да, приятель, уж если бы мне довелось встретить какую-нибудь прапрабабку Урсулу, я бы на месте помер, — усмехнулся Рон, и Гарри показалось, что неловкость и стена непонимания, воздвигнутые его рассказом и его жизнью в прошлом, начали постепенно рушиться и всё возвращалось на круги своя. — И всё ещё поверить не могу, что ты жил с Дамблдором. То есть буквально в одном с ним доме. В его доме. По соседству с Гриндевальдом, — Рон качнул головой на прикрытую дверь, будто в этот самый момент Геллерт ошивался под ней, подслушивая их суперсекретный разговор. — И честно говоря, если бы не всё это, — многозначительным взглядом он обвёл комнату, — я бы подумал, что ты спятил, прости.       Рон улыбнулся, как обычно, подкупая своей искренностью, но Гарри лишь отмахнулся — он не обиделся. В конце концов, он и не был на все сто процентов уверен, что в действительности не свихнулся.       — Кошмар, Гарри, ты разговариваешь на «ты» с самим Гриндевальдом! — продолжал тем временем Рон, потрясённо качая головой.       Гарри криво усмехнулся, но весело ему не было. Во всём этом в принципе не было ничего весёлого и забавного, и то, что пару раз ему хватило наглости фамильярничать с Гриндевальдом или наорать на него, теперь уже совершенно незнакомого человека, не значило, что в следующий раз ему за подобное не свернут шею, как утке, которую планировалось подать на ужин.       — Так… — Гарри неуверенно потупил взгляд, подбирая слова. — Вы верите мне?       Рон и Гермиона удивлённо переглянулись, словно мысленно обсуждали всё, что им пришлось переварить, но длилось это буквально долю мгновения, так что Гарри даже не успел почувствовать себя обделённым или старательно игнорируемым.       — Да, Гарри, — вздохнула Гермиона, и этот вздох был знакомым и привычным, тем самым «неужели я действительно могла удивиться тому, что с тобой снова произошло что-то из ряда вон выходящее?».       — Конечно, приятель, — хлопнул его по плечу Рон. — Мы тебе верим.       Благодарно улыбнувшись, Гарри прикусил изнутри щёку, в очередной раз осознав, как невероятно ему повезло.       — А… Гарри, — смущённо поёрзав, позвал Рон. — Я всё хотел спросить, почему он называет тебя Эвансом?       — Это первое, что пришло мне в голову, — Гарри пожал плечами. — И в конечном итоге оказалось, что какой-то Эванс вызвал куда меньше вопросов, чем то сделал бы взявшийся из ниоткуда Поттер, о котором целая семья была ни сном ни духом.       — Разумно, — кивнул Рон, снова глубоко задумавшись.       Гарри перевёл взгляд на Гермиону, которая всё это время, хмурясь, хранила молчание. Заметив, что его внимание приковано к ней, она наконец вздохнула.       — Всё это нам, конечно, стоит обсудить, но мне кажется, прямо сейчас есть вопросы поважнее псевдонима Гарри или шокирующих знакомств. Например, я до сих пор не понимаю, зачем профессор Дамблдор всё это сделал, если в конечном итоге ничего не изменилось и ты просто вернулся обратно домой? — спросила Гермиона, опустив руки, будто этот вопрос действительно давил на неё не меньше, чем небосвод на плечи Антланта.       Как говорится, не в бровь, а в глаз. Гарри и сам был не против узнать правду, хоть в глубине души и подозревал, что это оказалась бы всё та же старая добрая отмазка про часть истории, которой непременно суждено было повториться.       — Полагаю, теперь мы уже не сможем узнать точно, — тихо сказал он, под испытующим взглядом Гермионы опустив голову и с преувеличенным интересом рассматривая собственные ладони.       Назойливый червячок раскаяния за очередную недоговорку начал противно разрастаться вдоль позвоночника. Он же вполне мог поделиться мыслями о непоколебимости хода истории, но не стал — опять же, бережно оберегая себя и свою тайну, ведь узнал-то он об этом от Альбуса. От Альбуса, который призвал его с помощью Воскрешающего камня накануне собственной смерти. Гарри мысленно усмехнулся: пара деталей, которые он хотел утаить, слишком быстро превращалась в настоящий ком лжи, которой теперь не было, по всей видимости, ни конца ни края.       — О, Гарри, — впервые за долгое время из голоса Гермионы исчезли те самые нотки ведущего допрос и ни капли не верящего словам подозреваемого аврора. Она положила ладонь ему на плечо — мягко и ободряюще, как делала уже миллион раз, но почему-то первым, чуть ли не инстинктивным желанием Гарри стало отшатнуться, от чего он с трудом удержался. — Прости, прости, я совсем не подумала…       Его непонимающий взгляд Гермиона расценила совсем не так, как он ожидал.       — Прости, — снова повторила она. — Ты и до этого был близок с профессором Дамблдором, а теперь… я даже не знаю, я такая идиотка!       — Не говори так, Гермиона, — Гарри непонимающе нахмурился, но мгновение спустя пришло осознание: должно быть, Гермиона подумала, что ему трудно говорить об умершем Дамблдоре из-за того, как близки они стали в прошлом, притом даже не осознавая, насколько в действительности близки. И да, чёрт побери, она была права, он должен был чувствовать… ну, боль? Скорбь? Что ж, по крайней мере, наверное, хоть что-то, но отчего-то у Гарри не получалось. И от этого горькое, тошнотворное, практически болезненное чувство вины, словно разъярённый гиппогриф, ударило его под дых.       — Ладно, — качнув головой, уже бодрее продолжила Гермиона. — Тогда расскажи ещё раз об этом Ордене и мистере Холланде.       Отодвинув на задний план назойливую мысль о собственной никчёмности, Гарри устало потёр глаза.       — Я не вдавался в подробности. Как я и говорил, у Марка явно что-то на уме, но я не сверхразум, чтобы понять, что именно, — он раздражённо повёл плечами. — Я даже не уверен в существовании этого Ордена и уже не раз задавался вопросом, кто такой Марк и что ему от меня нужно.       — Какой-то он мутный тип, этот ваш Марк, — пробормотал Рон.       — Да уж, — не смог удержаться от усмешки Гарри. — Конечно, может, я идиот… ладно, Гермиона, сколько можно осуждать меня? — заметив недоверчивый взгляд подруги, он цокнул и закатил глаза. — Ну было и было, что теперь-то? В общем, думаю, в пределах того, что Марк успел наговорить, ему можно верить. Остаётся надеяться, больше наши с ним пути не пересекутся.       — Что ж, раз уж он согласился избавиться от мёртвых Пожирателей, я готов ему даже именной свитер на Рождество подарить, — фыркнул Рон.       — Хорошо, хорошо, — Гермиона взмахнула руками, пресекая возможные дальнейшие шутки. — Давайте на минутку забудем обо всём этом сумасшествии и вернёмся к старым привычным обсуждениям Сами-Знаете-Кого.       От этого «Сами-Знаете-Кого» у Гарри буквально свело зубы — настолько непривычно и дико эта фраза звучала из уст Гермионы, но ещё противнее было то, что теперь Гарри и самому придётся играть по тем же правилам — по крайней мере, до тех пор, пока он не будет готов устроить Волдеморту рандеву.       — Если честно, я так и не понял, что произошло там, в Годриковой Впадине, — уныло произнёс Рон, явно надеясь, что Гарри расскажет ещё одну увлекательную историю. — Мы так быстро не сматывались даже от Люпина в полнолуние.       Гарри потёр переносицу и терпеливо поведал обо всём, что случилось, — конечно, благоразумно опустив тот момент, когда они с Геллертом оказались наедине.       — И змея просто из неё выползла?! — закричал Рон, мгновением позже испуганно прикрыв рот ладонью.       Гарри неопределённо дёрнул плечом — воспоминание было не из приятных, даже если не брать в расчёт, что то была Батильда, а Нагини чёрт знает сколько времени пряталась в её теле.       — Я не понимаю, — Гермиона тряхнула головой. — Что Нагини делала там, в Годриковой Впадине?       — Ждала Гарри, очевидно.       — Да, но почему именно в доме Батильды Бэгшот?       Гарри уже думал об этом, и на какое-то мгновение его голову даже пронзила дикая мысль, что Волдеморт мог быть в курсе всего, что с ним приключилось, но он тут же отмёл эту идею.       — Не уверен, но думаю, дело в Рите Скитер, — заметил он, наблюдая за реакцией друзей: Рон нахмурился, явно пытаясь связать змею Волдеморта с навязчивой беспринципной репортёршей.       — Что ты имеешь в виду?       — На свадьбе, — Гарри с удивлением осознал, что это было всего пару часов назад, — я подслушал разговор тётушки Мюриэль и Элфиаса Дожа…       — Дож? Который написал некролог о профессоре Дамблдоре? — нахмурилась Гермиона.       — М-м-м, — Гарри силился вспомнить, чьё имя стояло под памятной речью Дамблдору, но тогда это казалось таким несущественным, что он совершенно не обратил внимания. — Возможно. Но я точно знаю, что он был школьным другом Ала.       Он прикусил губу. «Ал». Милое фамильярное сокращение стало настолько привычным, что вырвалось само собой, и теперь Гарри чувствовал себя неловко прежде всего перед друзьями, для которых тот, о ком они говорили, так и оставался «профессором Дамблдором».       — В общем, — прочистив горло, продолжил он. — Они обсуждали Риту Скитер и биографию Дамблдора, которую та пишет, старательно собирая крупицы информации везде, где только можно. Мюриэль упоминала Батильду, её дружбу с Дамблдорами, и если уж даже она смогла обо всём разнюхать, то Ему это было бы как раз плюнуть.       — Я всё ещё не…       — Возможно, Он ждал, что я приду к Батильде, пытаясь что-нибудь разузнать.       — Или Он ждал, что Гарри просто-напросто когда-нибудь вернётся в Годрикову Впадину, а там ждёт себе непринуждённо змея-шпионка в человечьей шкуре, — пробормотал Рон.       — Или так, — после недолгого молчания согласился Гарри.       Конечно, во всём этом смысла было грош, учитывая зацикленность Волдеморта на пророчестве, говорившем, что погибнуть они могли только от руки другого, но кто знает, может, Пожиратели были больше не в моде и оказалось куда выгоднее посылать шпионить фамильяров-хоркруксов.       — Да, но почему ты не почувствовал её присутствие, Гарри? Почему ты больше не чувствуешь Его? — пытливо продолжала Гермиона, уже в который раз задавая один и тот же вопрос.       — Я не знаю, ладно? — мгновенно вспылил Гарри, вскакивая с кровати. Тяжело дыша, он всматривался в ошеломлённые лица друзей, с каждой секундой всё отчётливее осознавая, что повёл себя совершенно неприемлемо. Стушевавшись, он поморщился и осторожно присел обратно. — Простите. Но если бы я знал, то рассказал бы, верно?       — Надеюсь, — не сводя с него подозрительного взгляда, ответила Гермиона. — Ладно, — снова вздохнула она. — Это был ужасно долгий день, и нам всем следует отдохнуть и подумать обо всём завтра.       Кровать в комнате оказалась одна-единственная, но все они были настолько измотаны, что не могли наколдовать даже простейший матрас, потому, не сговариваясь, в эту ночь решили спать одной кучей малой — как слепые котята, жмущиеся друг к другу в поисках тепла и успокоения — единственного знакомого безопасного места в новом огромном мире.       Рон провалился в сон, едва его голова коснулась подушки. Гермиона беспокойно пристроилась рядом, но Гарри, несмотря на смертельную усталость, тяжесть в голове и боль, сдавившую виски железным обручем, всё никак не мог уснуть. Его отвлекало буквально всё: затхлый запах покрывала, которое он натянул до самого подбородка, неровный, сбивчивый ход наручных часов Рона, тихий шелест ветра, скребущегося в окна.       — Гарри? — тихо позвала Гермиона, повернувшись к нему. — Там, в Годриковой Впадине, в доме мисс Бэгшот… — она запнулась, явно не зная, как продолжить. — В общем, я случайно обнаружила тайник и нашла там кое-что.       Соскользнув с кровати, Гермиона зажгла огонёк на конце палочки и принялась хаотично рыться в своей бездонной сумочке, пока, наконец, не извлекла на свет стопку подпорченных временем колдографий.       — Подумала, ты захотел бы кое-что сохранить, — мягко улыбнулась она.       Нерешительно потянув бечёвку, Гарри принялся одну за другой перебирать фотокарточки: Ал и Геллерт на веранде дома Поттеров, та самая первая фотография Геллерта, он сам — в день выпускного, с Геллертом на фоне Эйфелевой башни, злой и разбуженный после трёх часов сна — Гарри помнил все эти моменты так отчётливо, будто это действительно было только вчера.       — Спасибо, — прошептал он, подняв взгляд на Гермиону, и в этом взгляде читалось намного больше, чем можно было выразить словами. — Спасибо. Я уже начал думать, что всё это было не больше, чем просто сон.       — Безумие, да? — улыбнулась в ответ Гермиона       — Не то слово.       Несколько минут они молчали. Гарри рассматривал колдографии, мысленно молясь всем богам, чтобы Гермиона больше не задавала вопросов, потому что за этот день их и так уже было предостаточно.       — Ты уверен, что мы здесь в безопасности? — спросила Гермиона, снова улёгшись в кровать.       — Вам ничего не грозит, — уверенно кивнул Гарри, хотя, конечно, она этого разглядеть не могла.       — Я больше переживаю за тебя, Гарри.       Слов в ответ на такое не находилось, даже банальное «всё будет хорошо» язык не поворачивался произнести, поэтому Гарри лишь повернулся на бок и крепче прижал к груди стопку колдографий.       Самые разные мысли набатом стучали в голове, кровь пульсировала в висках. Должно быть, если вычесть последние девяносто семь лет, он нормально не спал уже больше двух суток, и ничего Гарри не хотелось сильнее, чем провалиться в сон без сновидений, тревог и мыслей о том, что же делать дальше. Однако отчего-то уснуть он не решался: то ли дело было в адреналине, бурлившем в крови благодаря всему, что приключилось за последние пару дней-дефис-столетие, то ли…       Как можно аккуратнее Гарри откинул покрывало, поднялся и на носочках двинулся к приоткрытой двери, стараясь не разбудить Рона и Гермиону. Скорее ведомый каким-то шестым чувством, нежели полагаясь на собственную память, он добрался до зала, откуда утром сбежал, словно ребёнок, не желающий есть кашу или читать книгу. Там царил всё тот же хаос, теперь приглушённый темнотой, которую развеивал только слабо трепыхавшийся в камине огонь. Конечно, Геллерт был здесь — в самом деле, ну не спать же в полночь, верно? Желание улыбнуться собственным мыслям стало практически болезненным, но в этот самый момент Гриндевальд, словно затылком почувствовав его присутствие, обернулся, и Гарри пришлось прикусить изнутри щёку.       — Привет, — слабо махнул он рукой, ожидая ответной реакции — хоть какой-нибудь, правда, даже привычной и вполне логичной злости, — но ничего не получив в ответ. Скользнув по нему равнодушным взглядом, Геллерт отвернулся, снова уставившись на огонь в камине.       Беря под контроль начавшее зарождаться негодование, Гарри глубоко вздохнул и, подойдя к низкому диванчику, выглядевшему так, будто его украли из какого-то дворца — что вполне возможно, мысленно съязвил он, учитывая очевидную тягу Гриндевальда к воровству, — присел, развернувшись лицом к Геллерту. Пусть Гриндевальд и мог забыть прошлое, пусть оно было для него вовсе и неважно, но Гарри не собирался делать вид, что ничего не было, что он не знал Геллерта, никогда не видел его другим, не жил с ним под одной крышей, не делил одну спальню, не говорил, что любит его, потому что, чёрт побери, это было реально, и доказательство всего этого, перетянутое тонкой бечёвкой, лежало у него в кармане. И всё же… всё же он сел достаточно далеко, чтобы оба они могли чувствовать себя комфортно.       — Батильда… — Гарри осёкся, бросив сочувственный взгляд на Геллерта. — Мне жаль.       У Геллерта и Батильды могло не быть привычных для обычного человека тёплых родственных отношений, но Гарри знал, как тяжело может быть терять близких — даже для бывших Тёмных Лордов.       — Она уже была мертва. В конце концов, ей была целая вечность, — равнодушно ответил Гриндевальд, даже не обернувшись. От подобного кощунства Гарри покоробило, хоть в глубине души он и догадывался, что всё это было напускным, лишь фальшивой маской, которая, по всей видимости, накрепко приросла к настоящему Геллерту.       — Послушай… — Гарри снова неловко замолчал, чувствуя себя ущербным: очевидно же, что Гриндевальду заранее было совершенно плевать на всё, что он мог сказать. — Я не должен был вести себя так… так! Я не должен был постоянно упоминать Альбуса, потому что это должно быть тяжело для тебя, и всякое… другое… я тоже не должен был говорить. Я вёл себя, как идиот. Прости меня.       Заметив, как напряглась челюсть Геллерта, он замолчал.       — Что бы ты себе ни напридумывал, — медленно процедил тот, — я не собираюсь говорить с тобой о чувствах и сантиментах — ни сейчас, ни когда-либо в будущем.       Эти слова должны были бы ранить Гарри, но он ведь уже решил для себя, что то всего лишь маска, разве нет? Возможно, это было лишь самовнушение, но если где-то внутри этого нового Геллерта осталась хотя бы частичка того мальчишки, который был Гарри знаком, то с большой долей вероятности он всего-навсего прятал собственные чувства, чтобы уберечь себя любимого от душевных переживаний и потрясений.       — Извини, конечно, но это так не сработает, — Гарри упрямо качнул головой. — Если ты не можешь или не хочешь со мной банально поговорить, то из всего этого ничего не выйдет.       Он замолчал, размышляя, стоит ли говорить то, что крутилось на языке.       — Лер, — неожиданно для самого себя позвал он.       Тут же испугавшись собственного порыва, Гарри прикусил язык. Краем глаза заметив, как еле заметно дёрнулся Гриндевальд, он мысленно фыркнул: смел ли кто-нибудь, кроме Ала в те далёкие счастливые годы в Годриковой Впадине, так его называть? И если да, то остался ли этот кто-то после этого в целости и сохранности?       — Знаешь, почему я всегда выбирался из передряг живым? — наконец тихо спросил он. Геллерт снова сделал вид, что пропустил его слова мимо ушей. Как предсказуемо. — Мы с друзьями всегда были честны друг с другом, — продолжил Гарри, всё сильнее чувствуя, будто разговаривает сам с собой. — И знаешь, почему я умер? Нет, не потому что в меня попало чьё-то заклинание и не потому что я ударился головой и просто истёк кровью, как в каком-то неправдоподобном блокбастере, игнорирующем все законы физики. Нет. Я не мог быть до конца с вами честен, и вот что из этого вышло.       — Ладно, — отрезал Геллерт, явно желая заткнуть его как можно скорее. — Так и быть, можешь поинтересоваться, что произошло за время твоего отсутствия, но ничего, кроме сухих фактов, перечисленных в учебниках истории и газетах, ожидать от меня не следует.       Конечно, Гарри это совсем не устраивало — ему не было никакого дела до статистики и любимой формулы профессора Биннса «предпосылка-причина-повод-следствие», но кто сказал, что он будет играть по правилам? В конце концов, тут и по правилам-то играть было не с кем. Но идти тараном на закрытые ворота тоже было не самым лучшим вариантом, поэтому Гарри выбрал нечто среднее:       — Почему Альбус продал дом?       Трудно было представить, какие исторические факты можно выдать на такое, но с другой стороны вполне возможно обойтись и без таких ненавистных Гриндевальду сантиментов. Но с той же другой стороны, никто и не обещал, что Геллерт не передумает и не пошлёт его на все четыре стороны.       — Он хотел построить новую жизнь, — внезапно ответил Гриндевальд, и это оказалось настолько неожиданным, что Гарри вздрогнул. — Трудно строить новую жизнь на обломках старой.       Никаких обломков не было бы, возникла в голове Гарри назойливая мысль, если бы не он.       — Мне жаль, — тихо сказал он, мысленно добавив: «Жаль, что из-за меня ваша жизнь пошла по наклонной».       — Не стоит, — Геллерт качнул головой и наконец встретился с ним взглядом. — В этом целиком и полностью виноват я.       Гарри всматривался в его глаза и не мог понять, реальность это или сон — так тесно в сумраке зала и неверном подрагивающем освещении пламени переплетались прошлое и настоящее, но больше всего на свете ему хотелось, чтобы Геллерт не терял расположения духа и не закрывался от него снова. И всё же что-то толкнуло его на этот абсурдный, совершенно детский вопрос, прозвучавший как давно сдерживаемая обида:       — В какой момент «нужно уметь защищать себя» превратилось в «уничтожить всех несогласных и поработить мир»?       В голове эхом отдавалось старое, но зазвучавшее с новой силой «Мир жесток и опасен, Эванс. Нужно уметь отстаивать себя», и злость медленно, но верно начала закипать в груди.       — Ну уж нет, мальчик, — Геллерт скрипнул зубами и медленно, каждой клеткой источая опасность, повернулся. — Что на самом деле ты хочешь услышать? Что дело не в ходе истории, не в том, что Альбус, как всегда, поступал исключительно согласно собственным представлениям о хорошем и правильном? Что те отношения были чем-то большим, нежели этап в беспрерывной череде событий, не имеющей ни начала, ни конца?       Он сверлил Гарри злым, безумным взглядом, от которого кожа покрылась мурашками. Гарри не мог вымолвить ни слова, хоть всё его существо практически заставляло крикнуть «Да!», но что-то не позволяло ему издать даже еле слышного звука. Гриндевальд, явно стремясь ударить его ещё больнее, продолжил:       — Боюсь тебя огорчить, но дело исключительно в ходе истории. Всё связано. Дело не в том, что Альбусу так уж сильно хотелось затащить тебя в постель, и не в том, что у меня руки чесались тебя убить. Последние девяносто семь лет шли так, как шли, исключительно благодаря тому, что ты оказался там, в 1898 году. Твои неосторожные слова и действия — ты знаешь, что я имею в виду: твои открытые поиски способов перемещения во времени, интерес к реликвиям Основателей, подозрительные расспросы о хоркруксах, даже рассказы о собственной жизни…       — Ну извините, инструкций мне никто не оставил, — огрызнулся Гарри.       — Всё это в конечном итоге оказалось тем, что помогло сложить огромный пазл в единую картинку и привело нас сюда, к этому разговору, который разобьёт твоё хрупкое сердце и заставит тебя меня возненавидеть.       Медленно и нежно в душе Гарри сгорала тысяча глупых грёз и иллюзий, что он на протяжении многих ночей бережно взращивал и лелеял, уберегая от нападок рациональных сомнений и чужих мнений.       — Что молчишь? — обманчиво мягко спросил Геллерт. — Неужели вкус судьбы оказался испорчен? Не песочное печенье с абрикосовым джемом?       Оскалившись, он поднялся и взглянул на Гарри сверху вниз, и, возможно, тому показалось, но в этом взгляде на мгновение промелькнула унизительная смесь жалости и сочувствия.       — Для тебя это была заведомо проигранная игра. Живи дальше, Поттер.       Гарри бессмысленным взглядом провожал удаляющуюся спину. Геллерт знал, как сделать ему больно. И сделал. И у Гарри возникло иррациональное, непреодолимое желание ответить ему тем же, уколоть, ударить, влепить пощёчину — сделать что угодно, лишь бы стереть раздражение и жалость с лица Гриндевальда. Где-то на задворках сознания крутилась мысль, что, по логике, эта совершенно уничтожающая речь и не должна была ничего изменить, ведь Альбус и Геллерт никогда не принадлежали ему, чтобы он мог их потерять, но Гарри опомнился, лишь когда слова уже слетели с языка:       — То есть всё это для тебя было не больше, чем просто игрой?       Геллерт затормозил на пороге и, чуть помолчав, бросил через плечо:       — Прибереги чувства для кого-нибудь другого.       Слова доносились до Гарри как будто из-под воды. Он наблюдал словно через призму — будто то была и не его жизнь вовсе, — как как ни в чём не бывало уходит Гриндевальд, как со скрипом притворяется дверь, как в зале будто бы становится темнее, словно разом погасли огонь в камине и само солнце. Гарри не знал, сколько просидел в одиночестве, в неестественной позе и с полной путаницей в мыслях. В голове то и дело, словно песня на повторе или заевшая мелодия, крутилась одна-единственная фраза, так равнодушно, но при этом осознанно брошенная Геллертом: «Для тебя это была заведомо проигранная игра».       Возвращаясь обратно в спальню, Гарри был настроен решительно. Геллерт разбил его сердце? Что ж, пусть так — в конце концов, он ведь не сказал ничего такого, чего Гарри сам себе не говорил уже миллион раз, — а на глупые страдания у него не было ни душевных сил, ни времени. Пока он тут упивался жалостью к себе любимому, Волдеморт вполне мог разрушить жизни сотен людей, так как мог он, Гарри, позволить себе сидеть на месте и хныкать из-за безответной любви, которая действительно была всего-навсего лишь заведомо проигранной игрой? Отныне никаких больше мыслей о Геллерте, Альбусе или прошлом. Забыть это как кошмар — или самый лучший в мире сон? — вот и всё.       — Гарри! — едва он ввалился в спальню, выцепил его из вязких мыслей обеспокоенный шёпот Гермионы. — Гарри, где ты был? Всё в порядке?       — Да, — он качнул головой, но тут же обеспокоенно нахмурился. — Что случилось? Почему вы не спите?       — Мы проснулись, а тебя не было. Я подумала, тебе снова мог присниться кошмар или ты мог снова заглянуть в Его сознание, и уже хотела было пойти искать тебя…       Гарри представил, что было бы, застукай Гермиона его за жалким процессом переваривания и осознания собственной никчёмности, и мысленно возблагодарил последовавшее после глубоко вздоха «но».       — …но Рональд сказал дать тебе время.       Теперь Гарри мысленно поблагодарил Рона, надеясь, что тому каким-то волшебным образом передастся этот импульс.       — И он наконец-то удосужился рассказать мне о Грегоровиче, — протараторила Гермиона, бросив недовольный взгляд на Рона, скрестившего руки на груди с видом, не выражающим ни капли раскаяния.       — О Грегоровиче? — в свою очередь непонимающе нахмурился Гарри. Имя показалось знакомым, буквально крутилось на подкорке, но то и дело ускользало, словно вода сквозь пальцы.       — Тебе снилось вчера, — удивлённо вскинув брови, напомнил Рон. — Ты говорил, Сам-Знаешь-Кто его ищет. Грегоровича.       Ничего подобного Гарри совершенно не помнил, но кивнул, попытавшись изобразить на лице узнавание.       — Если бы вы рассказали мне сразу, то узнали бы, что Грегорович — польский мастер волшебных палочек.       — Что ж, теперь хотя бы ясно, зачем он Ему нужен, — задумчиво вставил Рон.       Присев на кровать, Гарри с долей облегчения — что угодно, лишь бы не вспоминать кошмарный разговор с Гриндевальдом — погрузился в беспокойные мысли об исчезновении Олливандера и фанатичных попытках Волдеморта найти способ убить всё-никак-не-умирающего-Поттера, разрушив сестринскую связь их палочек, обеспеченную щедрым даром Фоукса.       Внезапное осознание ударило его молнией. Грегорович! Ну конечно! Конечно! Теперь-то он вспомнил — вспомнил благодаря разговору, состоявшемуся под покровом ночи, в тишине спящего дома и загадке, навеянной старой и, как оказалось, не такой уж и дурацкой сказкой о трёх братьях, обхитривших смерть. Ночь, когда Геллерт рассказал Гарри о Дарах, воскресла в памяти, будто растаяла под натиском рассвета только вчера: «Однажды я пробрался в мастерскую Грегоровича и украл палочку…»       Ещё один разряд тока прошёлся по позвоночнику Гарри. Что если… что если Волдеморт, как и Дамблдор с Гриндевальдом, тоже верил в старые сказки?       Что если он тоже искал Дары Смерти?