Часть истории

Can it be that all us heroes have a path, but not a plan? Oh Ariadne, I am coming I just need to work this maze inside my head I came here like you asked I killed the beast, that part of me is dead Oh Ariadne, I just need to work this maze inside my head If only I have listened to you When you offered me that thread

(Может ли быть так, что у всех нас, героев, есть путь, но нет плана? О, Ариадна, я иду, Мне лишь нужно выбраться из этого лабиринта в моей голове. Я пришёл сюда, как ты и просила, Я убил чудовище, эта часть меня мертва. О, Ариадна, мне лишь нужно выбраться из этого лабиринта в моей голове, Если бы я только послушал тебя, Когда ты предлагала мне ту нить.)

Asaf Avidan — The Labyrinth Song

      Геллерт был чертовски зол. Нет, даже не так. Он чертовски устал и от этого с каждым днём злился всё сильнее.       Со дня смерти Альбуса к нему вернулась бессонница, а воскрешение Эванса — хоть после перерождения, как это предпочитал называть Геллерт, и прошло меньше суток — улучшению ситуации ни капли не поспособствовало — скорее наоборот, проблем, а вместе с ними и головной боли, лишь прибавилось.       Геллерт честно не хотел говорить те вещи, не хотел разбивать Эвансу сердце — в конце концов, он был слишком стар для подобных игр, — но мальчишка, очевидно, совершенно не отдавал себе отчёт в том, что к чему. Конечно, ему требовалось время привыкнуть — невозможно так резко переключиться с безоблачного прошлого, полного ванильного мороженого и грёз о долго и счастливо, на настоящее, охваченное пламенем войны и усыпанное осколками разбившейся мечты. Пусть так, Геллерт всё понимал, но… но как раз-таки этого времени на переминания с ноги на ногу не было, и мальчик должен был это осознавать.       Но он не осознавал. Он лез к Геллерту со своими словами, извинениями, щенячьей привязанностью — со всем, с чем тот сам распрощался уже очень давно, — тем самым всколыхивая в груди что-то отдалённо напоминающее чувства, похожие на первый росток, на рассвете весны пробивающийся из напитанной талой водой земли. И Геллерта это совершенно не устраивало — прежде всего потому, что он, как ребёнок, боялся снова провалиться в пучину темноты и демонов, утаскивающих всё глубже, на илистое дно беспамятства и забвения.       Однако этот страх был ничем — как деревянный солдатик перед выдыхающим пламя драконом — по сравнению со страхом за Эванса — тупым, иррациональным, буквально въевшимся в кожу и ставшим неотъемлемой частью ежедневной рутины с самого момента его рождения, а может и того раньше. Да, как бы нелепо это ни звучало, но Гарри Поттер не для одного лишь Альбуса Дамблдора стал головной болью.       И два эти страха — за себя и за другого — заставили Геллерта привычным усилием воли отключиться, запереть чувства на замок и даже вовсе отрицать их существование, но странная, необъяснимая горечь от этого, конечно же, никуда не делась. Разумеется, он и не рассчитывал, что на этом всё кончится, что у Эванса получится просто так принять это и отдалиться, но Геллерт думал, что хотя бы эту ночь сможет провести если не с чистой совестью — подобной роскоши он уже давно лишился, — то хотя бы в тишине, спокойствии и без унизительных разговоров по душам.       И вот когда он только присел, взяв с полки первую попавшуюся книгу, как назло оказавшуюся глупым бульварным романом, чёрт знает каким образом вообще очутившимся среди фолиантов по зельеварению и многочисленных томов политической истории — Геллерт уже давно не удивлялся подобным вещам: за десятилетия, проведённые в четырёх стенах, он успел привыкнуть, что Нурменгард жил своей жизнью, словно и не замок вовсе, а живое существо, — как без единого намёка на стук дверь в комнату — в его личную спальню, на минуточку! — с треском ударилась о стену, и внутрь ввалились трое встрёпанных, возбуждённых донельзя подростков.       Бесшумно вздохнув, Геллерт закрыл книгу, пальцем сделав закладку, что, впрочем, было совершенно бесполезно, потому как он не запомнил ни слова из прочитанного, как всегда унёсшись в пространные размышления и лишь машинально скользя взглядом по строкам. Он уже начал скучать по уединению, по бессонным ночам, скрашиваемым тихим урчанием огня в камине и ленивыми потоками мысли, теперь же здесь, в его маленьком уединённом мире было слишком много людей. Конечно, когда-то в Нурменгарде ошивалось немало его аколитов, но это, казалось, было целую вечность назад, и с тех пор Геллерт привык, что единственным его собеседником остался Блэкфайр, чьим несомненным плюсом было, конечно, то, что он не говорил всякие глупости, как… Эванс.       Новость о том, что Волдеморт может искать Дары Смерти, как это в своё время делал он с Альбусом, Геллерт слушал вполуха — конечно, предположение не было лишено смысла, особенно учитывая очевидное желание этого неуверенного в себе полукровки любыми правдами и неправдами укрепить своё шаткое положение в ряду великих мира сего, но куда больше его занимало такое яркое, кислое на вкус, совершенно взрывное негодование Эванса, который как-то едва ощутимо изменился… или, по крайней мере, с трудом сдерживался, чтобы не нагрубить, видя направленный сквозь него взгляд Геллерта.       — И вот, мало было проблем, так теперь ещё, видимо, придётся избавиться от Него прежде, чем Он по следу их хлебных крошек сможет отыскать Старшую палочку, владельца которой нельзя победить, — раздражённо выдохнул Гарри, выжидающе уставившись на Геллерта, словно тот уже должен был мысленно набросать несколько планов по предотвращению непредотвращаемого.       Дослушав, Геллерт дёрнул плечом и чуть склонил голову на бок, рассматривая троицу, как занимательнейший музейный экспонат. Забавно, что Эванс так упрямо и совершенно по-детски избегал употребления слова «убить», — надо будет поговорить с ним, сделал он мысленную заметку.       — Если бы это действительно было так, — невозмутимо ответил Геллерт, лениво перебирая перья на холке Блэкфайра, с интересом уставившегося на новых людей, — то палочка не переходила бы из рук в руки. Так что советую вам подавить зачатки паники, успокоиться и насладиться сном.       Эванс будто не мог поверить собственным ушам, и в глубине души Геллерту нравилась эта растерянность на его лице, медленно сменявшаяся злостью.       — Я согласен с ним, Гарри, — переминаясь с ноги на ногу, поддакнул рыжий. — Дружище, ты же не думаешь, что Дары Смерти из детской сказки и впрямь существуют?       Геллерт видел сомнение Эванса, видел, как он колеблется, и в конце концов тот стушевался, едва заметно кивнув.       — Да что за Дары Смерти, может мне кто-нибудь уже объяснить, в конце концов?! — очевидно, не вытерпев, прикрикнула девчонка — Грейнджер? — переводя яростный взгляд с одного на другого.       — Рон прав, — слишком поспешно качнул головой Эванс, не глядя ей в глаза. — Чушь собачья. Сказка для детей.       Геллерт изогнул бровь. Забавно слышать подобное от человека, который буквально вернулся из мёртвых благодаря Дару Смерти.       — Тем не менее, если Он верит в эту сказку, — бросив на него злобный взгляд, продолжил Гарри, — то и нам следует относиться к этому серьёзно.       — Ладно, — Геллерт махнул рукой — скорее для того, чтобы они, наконец, отвязались, чем потому, что действительно впечатлился и озаботился. — Я подумаю, что с этим можно сделать.       Ещё несколько минут Эванс сверлил его испытующим взглядом, и Геллерт отвечал ему тем же — в самом деле, не думал же мальчишка, что сможет переиграть его в этой игре? В конце концов, Гарри кивнул и развернулся было, чтобы гордо пойти восвояси, как его остановил звонкий голос подруги, серебряными колокольчиками на ветру переливающийся храбростью и чувством собственного достоинства.       — Мистер Гриндевальд, могу я задать вопрос?       Геллерт выгнул бровь, безмолвно предлагая ей продолжить.       — Гарри сказал, что мы можем доверять вам, но учитывая… — она запнулась, явно пытаясь подобрать слова, которые не спровоцируют его на массовое убийство, — природу некоторых ваших действий, думаю, будет разумно, если вы пообещаете никому не причинять вред.       — Гермиона, — простонал Эванс, прикрыв глаза.       — Вы хотите потребовать с меня Непреложный Обет? — опасно прищурился Геллерт. С одной стороны, он не мог поверить своим ушам, с другой же… отчего-то захотелось заливисто присвистнуть.       — Нет, — девчонка мотнула головой. — Простого обещания будет достаточно.       Геллерт многое бы мог ответить на такое — да даже банально рассмеяться, но что-то подсказывало ему, что Грейнджер была не из тех, кто так просто отступал, особенно учитывая её слишком очевидный комплекс курицы-наседки, стремящейся защитить двух подопечных оболтусов любой ценой.       — Я согласен не причинять вред, если то не будет требоваться в целях защиты, — нацепив на лицо маску безразличия, спокойно проговорил он, получив в ответ нерешительный кивок.       Наблюдая за тем, как Эванс, схватив друзей под руки, буквально утаскивает их прочь, уберегая их от возможной вспышки его гнева, а себя — от неловкости, Геллерт надеялся, что хоть теперь ему ненадолго удастся остаться наедине с собой и своими мыслями. Впрочем, тут же осадил он себя, возвращаясь в реальность, покой ему, по всей видимости, теперь будет только сниться.

* * *

      Гермиона всё никак не могла угомониться: сна у неё, перевозбуждённой от закрутившихся в голове мыслей, не было ни в одном глазу.       Несмотря на заверения Рона и Гарри, что Дары Смерти в действительности были лишь дурацким мифом, что-то не давало ей покоя. Ладно, конечно, не что-то, а заинтересованность самого Волдеморта и тревога Гарри. Потому последнему пришлось-таки признать, что в юности Дамблдор с Гриндевальдом были одержимы, казалось бы, детской сказкой и вовсю искали могущественные артефакты. Гарри даже в шутку ввернул, что Гриндевальд до сих пор таскал на шее глупую побрякушку с символом Даров, надеясь, что это убедит Гермиону.       — Что?! — воскликнула она. — Но это же символика его движения!       — С чего ты это взяла? — Гарри удивлённо вскинул брови, уже смутно подозревая, каков будет ответ.       Его ожидания оправдались: Гермиона зарделась, метнула быстрый взгляд на Рона, задумчиво пожевала губу.       — Виктор был очень расстроен на свадьбе, — смущённо призналась она. — На мистере Лавгуде был такой же кулон, и Виктор был так зол! Он сказал, что это знак Гриндевальда…       — Бессмысленный и беспощадный плагиат, — фыркнул Гарри. — Не удивлюсь, если Геллерт был так одержим мыслью, что у него есть сама Старшая палочка, что посчитал, будто этого достаточно, чтобы считаться Повелителем Смерти.       — Я скорее поверю, что отец Луны верит в детские сказки, чем в то, что он разделяет взгляды Гриндевальда, — нахмурившись, пробурчал Рон — скорее, чтобы в очередной раз задеть Крама, даже если тот об этом никогда и не узнает, чем из искренней веры в мистера Лавгуда.       Спорить с ним Гермиона не стала, наоборот, утешительно положила ладонь на его локоть — мягкий жест, совершенно ей не свойственный, и Гарри в очередной раз удивился, как же сильно они изменились с конца шестого курса. Или это он изменился и начал замечать очевидное?       Время близилось к утру. Они, наконец, снова легли спать, больше не вспоминая Дары Смерти, путешествия во времени, Дамблдора, Гриндевальда, Орден, Марка и другие безумства, но невысказанные вопросы и мысли витали в воздухе — не менее очевидные, чем если бы их произнесли вслух.

* * *

      Дни потянулись монотонной рутиной, наполненной ничегонеделанием и тоской.       При свете солнца в самодельном шалаше из одеял и стульев Гарри вёл задушевные беседы с друзьями, и, если сосредоточиться и сильно постараться, щурясь от бьющих в глаза слепящих лучей, отражающихся мириадами бликов от снежных верхушек гор, он мог представить, что всё более или менее хорошо, что ничего не изменилось, что они были всё теми же школьниками, кого Волдеморт волновал не больше годового экзамена по Зельеварению. Он много рассказывал о времени, проведённом в прошлом: байки вроде нелегальных торгов за фениксов — Гермиона задумчиво твердила, что это судьба, ведь Гарри подарил Алу и Геллерту фениксов, спутников жизни, чьи перья стали двойным, что само по себе редкость, ядром его собственной палочки, — или обучении в Академии Авроров, но каждый раз откладывал правду на потом, мысленно коря себя за это. Вместе с Гермионой и Роном они строили планы проникновения в Министерство (один раз у них ведь уже вышло, верно?) и ограбления Гринготтса. Рон предлагал вовлечь в эту операцию Билла, но Гарри был категорически против. Нередко они вспоминали былое, и тогда их одолевала светлая тоска по прошлому, когда всё было намного проще. Иногда Гарри даже смеялся.       Однако иллюзия разбивалась, как только на Нурменгард опускались сумерки. Гермиона и Рон вечно препирались, как всегда, по всяким пустякам — бездействие сказывалось и на них, да и газеты, приносимые Блэкфайром, хорошими новостями не пестрели. Геллерт и вовсе делал вид, что они существуют в разных мирах. Изредка он покидал Нурменгард — честное слово, будто и не тюрьма вовсе, а проходной двор, — не утруждая себя тем, чтобы поставить кого-либо в известность, но чаще всего он прятался где-то в замке, не желая, по всей видимости, пересекаться со столь ненавистным ему Поттером. Что ж, Гарри вовсе не был против. Наверно, думал он, так для всех будет даже лучше. Возможно, будь у него силы находиться рядом с Гриндевальдом, выносить его насмешки и открытую неприязнь, он бы и предпринял ещё одну отчаянную попытку построить мост если не симпатии, то хотя бы взаимопонимания, как это было когда-то, но…       Но Гарри почти не спал. Несмотря на практически непреодолимое желание, несмотря на усталость и физическое истощение, лишь усугублявшееся с каждым днём, он не мог заставить себя уснуть. И ладно если бы ему, как в детстве, казалось, что под кроватью прячутся монстры, но нет — все монстры уже давно перебрались в его голову. Гарри снились кошмары… и он боялся, что больше не сможет проснуться.       В последний раз, когда уснул, он очутился в лабиринте, сотканном из темноты. И, в отличие от лабиринта на Турнире Трёх Волшебников, в этом лабиринте не было конца. Пожалуй, даже выход на тет-а-тет с Волдемортом оказался не так плох по сравнению с шепчущей тьмой. Голоса звали отовсюду, но Гарри не мог разобрать ни слова, чьи-то костлявые руки цеплялись за одежду, хватали за лодыжки и запястья, не позволяя не то что выбраться из кошмара, но даже просто-напросто пошевелиться.       Когда сквозь непрекращающийся шёпот до него, наконец, донеслись знакомые голоса, Гарри вынырнул из сна, жадно глотая воздух, словно вытащенный на сушу утопающий. Гермиона и Рон ещё долго после этого не оставляли его в покое. Конечно, это не могло не обеспокоить их — в конце концов, подобное случалось уже второй раз, и страх на их лицах читался, словно текст огромными буквами в детской книжке. Слушая встревоженный рассказ о том, как долго они не могли его разбудить, Гарри в очередной раз почувствовал стыд и смущение за причинённые неудобства. Волей-неволей, к нему в голову начала закрадываться мысль, что всё это было не просто так. Что если это была новая особенность его связи с Волдемортом? Что если тот просто и без проблем, по-тихому, так что Гарри даже ничего не мог заподозрить, планировал прикончить его во сне? А что если воскрешение из мёртвых — практика, так сказать, не самая популярная и исследованная, — пошло не по плану, и теперь эти его кошмарные сны наяву были ничем иным, как предупреждением от старушки Смерти, что провести её и её лучшую подружку Судьбу ему, простому и, несмотря на все усилия и везение, всё же смертному человеку, не удастся? Ведь недаром в той самой сказке, что поведала о Дарах Смерти, говорилось, будто мёртвым нет места среди живых?       С трудом, но Гарри всё же удалось убедить друзей, что всё с ним было в порядке и он просто слишком сильно устал — потому так крепко и спал, — однако сам для себя он решил больше не допускать подобного, и если не спать совсем было просто-напросто физически невозможно, то не проваливаться в глубокий сон… что ж, Гарри готов был рискнуть. Ничего же страшного не случится, если он пару недель обойдётся без здорового — хотя назвать его здоровым язык не поворачивался — сна, верно? Гриндевальд вон почти никогда не спал — и ничего. Ну не считая, конечно, того факта, что он чуть было не захватил мир, истребив большую часть его населения. Мелочи.       Гарри взял с Рона и Гермионы обещание не рассказывать об этом Геллерту. Того и так раздражало, казалось, само его существование, а уж если Гарри заикнётся о том, что Гриндевальд вполне мог где-то напортачить, то без крови точно не обойдётся. Всего этого он, конечно, не озвучил, сославшись лишь на скверный характер Геллерта, но подозрительность Гермионы от этого не растаяла, потому с тех пор Гарри старался казаться самым бодрым, оптимистичным и жизнерадостным человеком на всём белом свете, чтобы об этом инциденте и вовсе было забыто.       Однако день ото дня ему становилось лишь хуже. И лучшим вариантом, как он посчитал, будет игнорировать всё это.       И снова дни потянулись монотонной рутиной. Рон сутками читал газеты и становился всё мрачнее. Гермиона тоже с головой погрузилась в изучение, начав, разумеется, со «Сказок барда Бидля», завещанных Дамблдором. Вероятно, детские сказки не произвели на неё большого впечатления, потому Гермиона без колебаний отдала книгу Гарри, сопроводив жест многозначительным взглядом. Позже он понял, что этот взгляд значил: на первой же странице сказки о трёх братьях был аккуратно выведен чернилами знак Даров Смерти.       Не теряя времени даром, Гермиона каким-то чудом проникла в библиотеку Нурменгарда. Вряд ли Гриндевальду не было об этом известно, так что либо он не имел ничего против, либо ему и вовсе было всё равно. Конечно, никто из них не удивился обнаруженным в той библиотеке книгам с ужаснейшими проклятьями и ритуалами — в конце концов, они и жили не в домике феи на опушке леса.       Сам Геллерт в последние дни был в подозрительно приподнятом настроении. Гарри не знал, стоило ли благодарить звёзды или, может, холодеющий с приближением осени горный воздух, но это явно заметил не он один.       — Чего это он такой довольный? — склонившись к его уху, прошептал Рон, настороженно кося хмурый взгляд на Гриндевальда, невозмутимо потягивающего свой утренний кофе. — Небось, принял бодрящий душ из крови младенцев.       — Девственников, — услышав его «шёпот», невозмутимо откликнулся Геллерт, ни на мгновение не оторвавшись от газеты. Рон вздрогнул и со злостью уставился не него. — Но не переживай, Эванс, тебе, очевидно, ничего не грозит, а вот за рыжего я бы не был так спокоен.       Гарри подавился воздухом и сконфуженно закашлялся, после чего, с трудом сморгнув слёзы, взглядом впился в приторную улыбку Гриндевальда, мысленно его уже четвертуя. Краем глаза он заметил, как Рон покраснел настолько, что, встань тот на фоне флага Гриффиндора, Гарри со своим-то зрением вполне мог его и не заметить. Даже Гермиона зарделась, смущённо опустив голову и спрятав лицо за копной волос.       — О, — драматично округлил рот Геллерт, переводя взгляд с неё на Рона и обратно. — Приношу извинения.       Гарри крутил головой, не понимая, что происходит, почему совершенно бестактная шутка Гриндевальда вылилась в гробовое молчание друзей и ехидность последнего, скрытую за напускным безразличием, но спустя несколько томительных мгновений до него, наконец, дошло. И это объясняло всё — и смущение Гермионы с Роном, и извинение Гриндевальда, и его едва заметную усмешку. Теперь настала очередь Гарри краснеть — прежде всего за Геллерта, конечно. Как там называлось это чувство? Испанский стыд, кажется?       — Такое странное ощущение, — нервно хихикнула Гермиона тем же вечером. Об утреннем инциденте они предпочли не вспоминать и вовсе делать вид, что ничего не было. — Я совсем забыла, что сегодня первое сентября. В это время мы обычно уже подъезжали к Хогсмиду…       — Опустошив всю тележку со сладостями, — согласно хмыкнул Гарри, листая страницы «Сказок барда Бидля».       — Навстречу новым приключениям и кошмарам, — усмехнулся Рон.       На мгновение они замолчали, вспоминая то беззаботное — ну, относительно — время, полное искренних дружеских разговоров и надежды на долго и счастливо, но вот Рон вспомнил нелепую шутку трёхлетней давности, и их голоса снова зазвенели теплотой и смехом.       (1)Далеко за полночь, когда Рон с Гермионой уже видели десятый сон, Гарри тихо выскользнул из спальни. Спать хотелось невероятно, желание становилось практически болезненным, но он упорно отгонял сонливость, убеждая себя, что небольшая прогулка по Нурменгарду в этом поможет. Петляя по полуосвещённым коридорам и лестницам, разглядывая странные, порой даже пугающие вещи, с осторожностью и нежностью коллекционера перебирая воспоминания, он забылся настолько, что забрёл в незнакомую часть замка.       Куски камня, деревянные щепки и здравый смысл говорили о том, что тут давно не было ни души, но тонкая полоска света, сочившегося от приоткрытой двери, свидетельствовала об обратном. На цыпочках подкравшись ближе, Гарри заглянул в щель, по привычке ожидая увидеть что-нибудь ужасное — ритуал, жертвоприношение, даже, чем Мерлин не шутит, секс, — но реальность оказалась несколько… другой.       На высоком стуле спиной к входу сидел Геллерт. То ли находясь в глубокой задумчивости, то ли рассматривая холст перед собой, он был напряжён, словно в любой момент готовился к броску, но в то же время совершенно не замечал ничего и никого вокруг. Кисть с набранной краской подрагивала в его пальцах, будто он не решался сделать следующий шаг.       И тем не менее, стряхнув с себя оцепенение, он сделал. Уверенным движением несколькими плавными росчерками алого Геллерт поджёг малахитовые леса, и Гарри, которому даже казалось, будто он слышит треск и рёв умирающих деревьев, с замиранием сердца думал, что Гриндевальд либо поэт, либо безумец.       Возможно, его мысли были слишком громкими или то было чутьё Геллерта, но в какое-то мгновение тот резко обернулся, впиваясь в него злым, яростным взглядом. Плавно соскользнув со стула, он в два шага преодолел разделявшее их расстояние и резко распахнул дверь.       — Что ты здесь делаешь?! — гаркнул он, точным толчком в грудь заставив Гарри отступить на несколько шагов. — Кем ты себя возомнил?! Ты гость в моём доме, так что прекрати слоняться по замку и сиди тихо в отведённой тебе спальне!       Не успел Гарри и рта раскрыть, чтобы огрызнуться или хотя бы банально защититься, как дверь захлопнулась прямо перед его носом, оставив его в кромешной темноте и тишине. Видимо, уныло думал он, после минутного замешательства сбросив оцепенение и зашагав вниз по лестнице, от прежнего благодушного расположения духа Гриндевальда не осталось ни следа.       Когда Гарри вернулся в спальню, злость кипела в нём ядовитым варевом. Непреодолимо хотелось пнуть что-нибудь, ударить кулаком в стену, громко выругаться — выпустить пар, но, вовремя вспомнив, что друзья безмятежно спят, он прикусил кулак и рухнул на подоконник.       Ночь в горах была непроглядной, мглистой, но сумасшедше звёздной — столько звёзд Гарри не видел ни разу в жизни. Лунный свет, пробивавшийся из-за медленно плывущих облаков, серебрил снежные верхушки, и вокруг, куда ни глянь, не было ничего. Чёрт побери, со злостью думал Гарри, он оказался заложником в самой настоящей тюрьме!       Начали закрадываться безумные мысли о побеге, но было столько нюансов, и главным, конечно, оказался Гриндевальд. Несмотря на его несносный характер, неприкрытую грубость и далеко не кристально чистые помыслы, что-то при мысли об очередном расставании сжималось в груди Гарри. Вероятно, это было нездорово, но… что ж, не впервые ведь.       Наблюдая за замершей, словно пчела в янтаре, природой за окном, вслушиваясь в размеренное дыхание Гермионы и Рона, несмотря на все утренние прения премило державшихся за руки во сне, Гарри медленно, через нежелание и отчаянные попытки взбодриться проваливался в беспокойный сон. Он вновь оказался в бесконечном кромешном лабиринте без начала и конца. Сам того не желая, противясь этому всем существом, Гарри двинулся по извилистым тропинкам, всё глубже и глубже погружаясь в переплетение голосов, вязких прикосновений и невидимых колючих взглядов.       Он был напуган. Дикий первобытный страх охватил всё его существо, но обнаружить его природу Гарри не мог, как ни пытался, — осознание ускользало от него, как то и дело вертевшееся на языке слово. Это был страх неизвестности, темноты и того, что она могла скрывать, страх потери, неудачи и сожаления, страх боли и парадоксально неправильного финала…       И снова сквозь сон, будто издалека, начали пробиваться голоса. Поначалу Гарри не обращал на них внимания, посчитав их сродни тем, что были частью лабиринта, и с каждым шагом голоса становились всё тусклее и тусклее, будто он отдалялся от них. Отчего-то это показалось неправильным, и Гарри, нахмурившись, остановился. Оглядываясь по сторонам, как потерянный ребёнок — именно так он себя и чувствовал, — он не мог понять, куда идти, какой путь верный, но вот на тропинке, где, едва заметные, таяли его следы, замерцала чуть различимая нить из красной пыли, и Гарри решил, что то должен быть знак. Или приманка. И всё же он повернул обратно, и голоса, до того практически затихшие, начали набирать силу. С каждым шагом Гарри разбирал их всё отчётливее: встревоженный — Рона, дрожащий от подкативших к горлу рыданий — Гермионы, свистящий шёпот Геллерта.       Гарри вынырнул из сна, по обыкновению хватая ртом воздух и непонимающе оглядывая окружившие его встревоженные лица, в неверном утреннем свете казавшиеся неестественными, восковыми. В голове набатом отдавался вкрадчивый, шелестящий голос из сна: «Независимо от того, как громко ты будешь кричать, тебя никто не услышит…», но он уверенно заглушил его.       — Что? Что случилось? — голос зазвучал хрипло и будто бы не принадлежал ему. На лицах Рона и Гермионы был написан испуг, и это заставило желудок сжаться в ожидании неприятных новостей.       — Мы уходим, — тихо, спокойно сказал Гриндевальд. — Он здесь.