Часть истории

Imagine, the girls take him up on a hill It’s an indigo night, there’s a chill The boy is confused but he’s still As they gather around him So many of them, they all sing About the pleasures of life And he cries: “Why can’t I sing along with some feeling Or some meaning? It feels like I’ve always been blind I don’t know why you girls are so kind For there are so many in line Whose lives aren’t as lost as mine”

(Представьте, девушки отвели его на холм, И настала холодная ночь цвета индиго. Парнишка смущён, но стоит смирно, В то время как девушки собираются вокруг. Их так много, и все они поют О радостях жизни. И он плачет: «Отчего же я не могу воспеть Какое-нибудь чувство? Я будто бы был слеп всю жизнь. Даже не знаю, почему вы, девушки, так добры ко мне, Ведь есть люди, которых, в отличие от меня, Ещё можно спасти».)

Tamino — Indigo Night

      Велев Кричеру успокоиться и привести себя в порядок, Гарри вместе с Роном и Гермионой вернулся в спальню Сириуса — они снова решили все вместе разместиться в одной комнате, потому что оставаться в одиночестве казалось невыносимым.       День был ещё в самом разгаре, но у каждого из них было ощущение, будто они не спали уже как минимум трое суток — у Гарри так уж точно.       — Вот к чему приводит чьё-то желание поработить мир, — буркнул Рон, со злости буквально вдавив себя в кресло. То возмущённо накренилось, скрипнув ножками по полу.       Гарри подозревал, что речь шла не только о Волдеморте, потому решил тактично промолчать, лишь бросив на друга понимающий взгляд. Да, он и сам не был в восторге от нрава и поступков Геллерта… и всё же пока что они плыли в одной лодке, и раскачивать её в шторм было чревато.

* * *

      Невидящим взглядом Геллерт устало следил за лениво переваливающимися в камине языками пламени, машинально крутя в пальцах кулон Даров Смерти. Перед мысленным взором всё ещё стоял образ умирающего Нурменгарда — заживо пожираемого заразой изнутри, но, несмотря на все раны, всё такого же спокойного и величественного снаружи. Вероятно, жалеть было глупо, однако… учитывая, что все его начинания — как на личном фронте, так и на политической арене — увенчались по-настоящему королевских масштабов крахом, Нурменгард оказался единственным детищем Геллерта, оправдавшим его ожидания.       Темнота сковывала движения и мысли, жар от камина, как лава, разливался по полу, лозой опутывая сначала ноги, затем позвоночник и, наконец, инкрустированным шипами ошейником впиваясь в шею. Геллерт чувствовал себя хмельным, но за последние сорок лет не то что не пил — даже не вдыхал терпкий запах ни вина, ни виски, ни кьянти. В Нурменгарде последняя бутылка была распита где-то в начале шестидесятых, но теперь… что мешало ему теперь?       Щёлкнув пальцами, Геллерт придирчиво осмотрел вмиг материализовавшегося из воздуха домовика. Выглядел тот… что ж, хотя бы не размазывал по лицу слёзы и сопли.       — Лорд Гриндевальд, — низко поклонился эльф, не смея встретить взгляд Геллерта. — Кричер к вашим услугам.       Гриндевальд прищурился.       — И это — домовой эльф древнейшего и благороднейшего рода Блэк? — искривив губы, протянул он. — Старый, грязный, ленивый…       Он обвёл пальцем комнату, что выбрал, — судя по налёту былой роскоши, то оказалась не больше не меньше спальня одного из прежних хозяев.       — Дом запущен. Тут не стали бы жить не то что чистокровные волшебники, но и самые ничтожные магглы. Что бы сказал Поллукс Блэк? Что бы сказала хозяйка Блэк? Что бы сказали твои предки, преданно служившие этой семье на протяжении столетий?       — В доме больше нет благородных Блэков, — проскрежетал домовик, крутя край наволочки и не осмеливаясь поднять голову. Большие уши виновато раскачивались, выдавая его готовность в любой момент подскочить к камину и сунуть руку в пламя, чтобы наказать себя. — Бедная хозяйка Кричера умерла, и непутёвый хозяин Сириус — тоже… туда ему и дорога.       Геллерт громко недовольно цыкнул на него.       — За такие слова тебе нужно как следует прижечь уши, — угрожающе прошипел он. — Нравится тебе хозяин или нет, ты обязан служить ему верой и правдой.       Домовик, казалось, сгорбился ещё сильнее и прижал упомянутые уши к седой морщинистой голове.       — А теперь скажи мне, кто сейчас твой хозяин? — глядя на него сверху вниз, приказал Геллерт.       — Гарри Поттер, — едва слышно проскрежетал в ответ Кричер.       — Не слышу.       — Гарри Поттер!       — И что ты обязан делать?       — Кричер обязан служить хозяину Гарри Поттеру верой и правдой, — от каждого слова, будто от дольки лимона, морщась всё сильнее, как заученную клятву отчеканил Кричер.       — И что ты будешь делать?       — Кричер будет служить хозяину Гарри Поттеру верой и правдой.       На последних словах голос домовика совсем сошёл на нет, будто их произнесение стало для него смертельным приговором без права на помилование.       — Верно, — Геллерт поднялся на ноги, сразу становясь выше и внушительнее для пущей убедительности, хотя, судя по полуобморочному состоянию домовика, это было вовсе не обязательно. — И если в твоей крошечной голове возникнет хотя бы мысль о предательстве…       Конец фразы повис в воздухе, произносить его вслух было вовсе не обязательно: выпучив глаза, Кричер испуганно закивал, одновременно с тем низко кланяясь и семенящим шагом отступая назад.       — Кричер будет верным, Кричер будет полезным, Кричер будет готовить завтраки, обеды и ужины для хозяина Гарри Потте…       — Начни с уборки, — оборвал его на полуслове Геллерт, возвращаясь к созерцанию пламени в камине и уже не видя раболепного подобострастия эльфа. — И принеси что-нибудь выпить.       Испуганно ойкнув и бросив напоследок «Кричер слушается, лорд Гриндевальд», домовик исчез с тихим хлопком. Мгновением позже с таким же тихим хлопком на чайном столике рядом с Геллертом возникли отполированная непочатая бутылка огневиски и бокал, на гранях которого тут же заплясали оранжевые языки пламени. Наспех плеснув в бокал пойло, не внушающее доверия ни с первого, ни со второго взгляда, Геллерт сделал большой глоток и, чувствуя, как жидкость, обжигая горло, пробирается к пищеводу, тяжело откинулся на спинку кресла.       Отчего-то он чувствовал себя крайне паршиво. Не то чтобы ощущение было каким-то новым — нет, сама жизнь Геллерта идеально подходила под описание «паршиво», — но в последние дни оно, казалось, лишь усиливалось, будто пламя, в которое всё подливали и подливали бензин. Геллерт не знал, что за минувшую ночь подкосило его сильнее — падение Нурменгарда, детская страшилка с призраком Дамблдора или чувство вины, вспыхнувшее так ярко, будто все минувшие годы только и ждало этого самого момента.       На считаные доли секунды Геллерт снова почувствовал себя мальчишкой, по чьей глупости произошло непоправимое… что ж, ладно, как оказалось, не такое уж и непоправимое. Злость во взгляде Эванса, клокочущая ярость в его дрожащем голосе, обвинения в эгоизме и бездумности — всё было справедливо, Геллерт даже не отрицал. Он и сам был зол на себя — с того самого момента, как, словно разрядом тока, его мозг пронзила мысль: Волдеморт здесь, в Нурменгарде. Холодный пот прошиб тело, цепкие лапы старой — не сказать, что доброй, — подруги паники с силой вцепились в позвоночник, и Геллерт представил, как всё повторяется. Он бы даже не удивился, учитывая, каким бесконечным замкнутым кругом порока в итоге оказалась их жизнь — его, Альбуса и Гарри. И Геллерт окаменел… он не знал, что делать, не знал, куда идти, где прятать троих детей, в чьих глазах плескались испуг и паника. Испуг! Мордред раздери, и вот они втроём собрались в одиночку разобраться с паршивыми хоркруксами и их хоть и откровенно жалким, но оттого не менее опасным создателем?!       Геллерт поставил на подлокотник бокал, так больше и не сделав ни глотка — огневиски оказался настолько мерзким, что отбил любое желание напиться и забыться. Огонь всё так же перепрыгивал с одного обугленного полена на другое. Геллерт попытался сосредоточиться на нём, на картине над камином, на тяжёлых пыльных шторах — на чём угодно, что заставило бы его просто отключиться, забыть о вине и этом совершенно абсурдном, нелепом, свойственном только гиперактивным подросткам, но всё же точившем его изнутри чувстве долга. Но несмотря на все попытки думать о чём угодно другом, его мысли неизменно возвращались к гордому, чересчур вспыльчивому и самоотверженному мальчишке, который ни капли не изменился с того самого времени, когда они втроём были так же юны и наивны, как первый летний рассвет после ночи Бельтайна.       Геллерт искривил губы, насмехаясь над собственной наивностью. Он думал, что ему будет всё равно. Он искренне верил, что ничто не сможет заставить биться и стонать его сердце — собственное сердце человека, остановившего так много чужих.       Что ж, по всей видимости, он ошибся.

* * *

      Ночь цвета индиго вдруг взорвалась тихим приглушённым смехом — нездоровым, отчаянным, балансировавшим на грани безумия. От неожиданности Гарри вздрогнул. Он обернулся, чтобы взглянуть на друзей и убедиться, что ему это не причудилось, что он всё ещё, хоть и с большим трудом, сохранял ясность разума, но те мирно спали. Выбравшись из старого кресла, Гарри на цыпочках вышел из комнаты Сириуса, притворив за собой дверь.       Смех стих, но тишина, что вновь окутала дом на Гриммо, пугала гораздо сильнее. Гарри охватило тревожное предчувствие, и касалось оно, разумеется, Геллерта. Ну почему, почему, почему, мысленно проклинал он себя, почему он думает не о Волдеморте и насущных проблемах, с ним связанных, а о вредном сварливом заносчивом Гриндевальде, который уже миллион раз однозначно указал Гарри его место? И всё же Гарри тревожился о нём. Первоначальная ярость, вызванная не только бездействием и безответственностью Гриндевальда, но и тревогой за собственную вменяемость, улеглась, и её место заняла вина: Геллерт был тих, необычайно немногословен и явно подавлен, а он, Гарри, налетел на него, словно коршун, обвиняя во всех возможных грехах. Извиниться что ли…       Спустившись на два пролёта вниз, он подкрался к двери, из-под которой просачивалась полоска тусклого жёлтого света. Старый вытертый ковёр скрадывал его шаги, и Гарри задержал дыхание, отчего-то стараясь не выдать себя — скорее всего, из-за нежелания снова нарваться на гнев Гриндевальда.       Приложив ухо к двери, он прислушался. Поначалу Гарри улавливал лишь размеренный ход старых часов — слишком громких, чтобы остаться проигнорированными, — но чем дольше он вслушивался, тем чутче становился его слух, улавливая даже тихий, словно кислая шипучка из «Сладкого королевства», которую так любил Альбус, треск огня в камине. Среди неразборчивого переплетения звуков Гарри вдруг отчётливо расслышал голос — невнятное, словно лихорадочное, бормотание, перемежавшееся тем самым безумным смехом.       Не став стучать, Гарри нерешительно толкнул дверь и замер на пороге. Однажды он уже видел такое: глухо смеющийся глубокой ночью Геллерт, содрогающийся от холода, трясущийся от лихорадки в душно натопленной комнате. Именно тогда Гарри узнал, что Гриндевальд страдает от периодических ночных кошмаров и что самый верный способ вернуть его в реальность — просто-напросто обнять, но тогда Геллерт был другим — ещё не оброс таким количеством ядовитых колючек, которые теперь защищали его подобно броне. И Гарри неуверенно переминался с ноги на ногу, не зная, как поступить.       Внезапное осознание, что теперь они стали похожи ещё сильнее — оба избегали сна, чтобы не столкнуться лицом к лицу с собственными страхами, — ударило его молнией. И теперь он знал, что, окажись он на месте Геллерта — снова, — ему бы захотелось кого-то рядом, чтобы ощутить себя принадлежащим этой реальности, всё ещё живым и настоящим. Конечно, его предпочтения нельзя было брать за основу для удовлетворения желаний Геллерта, но Гарри всё равно вышел из тени и, обойдя кресло, в котором спиной к двери сидел Гриндевальд, опустился на колени рядом.       Геллерт бросил на него болезненный взгляд, от которого Гарри вздрогнул. Обычно серые глаза казались красными от плясавших в них языков пламени, и невольно Гарри поймал себя на том, что само его тело инстинктивно противится такой близости, но он отогнал это чувство прочь.       — Я играл с огнём, — Геллерт вновь перевёл взгляд на пламя в камине, будто обращался именно к нему, а не к Гарри. — Я сжигал города. Я совершил больше ошибок, чем ты можешь сосчитать.       Боль в его голосе заставила сердце Гарри сжаться от жалости. Остатки злости и обиды испарились, будто их никогда и не существовало. Сейчас перед ним сидел всего лишь человек — не бывший Тёмный Лорд, не мужчина, которого он когда-то любил, — всего лишь человек, на склоне лет сожалевший о столь многом… И всё, что Гарри мог сделать для него, это сказать:       — Неправда.       Словно и не услышав его, Геллерт продолжал:       — Мне жаль, что я подверг вас опасности. Я должен был принять твои слова всерьёз и действовать немедленно, но… — губы искривились в жёстком оскале, но насмехался он над самим собой, а не над Гарри. — Старость заставляет бояться перемен. Особенно когда их не было последние полвека.       — Я и сам мог… — Гарри замялся. — Я сам должен решать свои проблемы, а не перекладывать их на тебя.       Геллерт покачал головой, и в этом жесте виднелась колкость.       — Я уже говорил тебе однажды, — почти грубо, но всё же с каким-то извращённым, всегда существовавшим только между ними двумя, теплом в голосе оборвал он его. — Ты слишком наивен для этого мира. Думаешь о ком угодно — о собачках, домовых эльфах, магглах, друзьях, целом мире, но только не о себе.       Всё это звучало, как обвинение, но Гарри не чувствовал себя неправым и уж тем более виноватым. Увидев это в его упрямом взгляде и плотно сжатых губах, Геллерт усмехнулся.       — И несмотря на всю боль, которую приносят чёртова мягкотелость и доброта, вера и любовь, ты продолжаешь жить в угоду другим, игнорируя собственные потребности и поражая окружающих абсолютной искренностью.       Гарри уже не был уверен, где пролегала граница между комплиментом и оскорблением, потому сумел выдавить из себя лишь:       — Я не такой, Геллерт.       Перед мысленным взором тут же воскресли многочисленные вспышки ярости и злости, и Гарри вновь стало неловко. Он чувствовал, что краснеет — то ли от жара, которым, вибрировал воздух, то ли от сжирающего заживо чувства вины, то ли от внимательного взгляда Геллерта, который, казалось, проникал в душу, выворачивая наизнанку все его грязные постыдные секреты. Гарри ждал, что он что-нибудь скажет — как обычно, что-то резкое или, как несколько минут назад, что-то слишком глубокое и сложное, но Гриндевальд молчал, и Гарри начал медленно расслабляться. Тишина перестала давить и постепенно становилась уютнее, и в какой-то безумный миг, когда на долю мгновения закрыл глаза, Гарри снова ощутил себя дома, и его сердце зажглось пламенем детского восторга и тупой боли.       И всё же мысль, что Геллерт считал его чуть ли не святым, не давала ему покоя. Ведь рано или поздно ему придётся убить Волдеморта? И что тогда скажет Гриндевальд? Хотя, конечно, что он тогда скажет, должно было волновать Гарри в самую последнюю очередь, но… появится ли в его взгляде одобрение? Или, наоборот, разочарование? Гарри мысленно содрогнулся. А как бы смотрел на него Дамблдор, будь тот жив? Дамблдор, который на протяжении многих лет твердил Гарри, что жизнь — самое ценное, что может быть у любого живого существа, а убийство — величайший грех? Дамблдор, который сам рассказал Гарри, что ему суждено стать либо убийцей, либо мертвецом?       — Тебе не стоит это делать, — вдруг прервал его мысли Геллерт. Вздрогнув, Гарри удивлённо взглянул в пристально следившие за ним глаза. — Убивать его.       Гарри показалось, что он ослышался.       — И кто это тут слишком наивен для этого мира? — скептично фыркнул он, с подозрением оглядывая Гриндевальда: не вторгся ли тот, часом, незаметно, но оттого не менее бесцеремонно, в его мысли?       — Ты думаешь слишком громко, — словно в ответ на его невысказанный упрёк, вздохнул тот, но в этом вздохе не было ни самодовольства, ни поддразнивания. Скрипнув зубами, Геллерт снова повторил: — Тебе не стоит это делать. Я убью его. Тебе становиться убийцей не обязательно.       Молча открывая и закрывая рот, словно выброшенная на сушу рыба, Гарри не мог понять, что именно испытывает в этом самый миг. Жгучая смесь смеха, недоверчивости и разливающейся в груди тёплым маревом благодарности — потому что сам факт, что Геллерт в кои-то веки сбросил эту свою маску бездушного засранца и негодяя и проявил заботу о ком-то… о нём… даже если это были всего лишь слова, навеянные духотой нервной ночи или чувством вины, — рвалась наружу, но всё, что Гарри смог выдавить, было:       — А тебе обязательно?       Гриндевальд жёстко усмехнулся, хоть в его чертах не проскользнуло ни капли веселья.       — Я уже убийца, Гарри, тебе ли это не знать.       Вдруг его лицо окаменело, превратившись в маску, за которой невозможно было распознать ни единой эмоции.       — Я делаю плохие вещи, притом делаю их очень хорошо.       Это прозвучало, как приговор. Или правда всегда на вкус была такой?       — Я, конечно, признателен тебе за предложение, — неловко кашлянул Гарри и устало потёр глаза, радуясь предлогу отвести взгляд. — Но это должен быть я. Так сказано в пророчестве. Так сказал Альбус.       Гриндевальд скривился так, будто ему под нос сунули нечто чрезвычайно мерзкое.       — К чёрту всё, что говорил Альбус,— огрызнулся он. — И к чёрту все эти пророчества.       Слова, которые Гарри хотел услышать многие годы и которые наконец услышал, вопреки ожиданиям, не принесли облегчения. Возможно, потому что дело в действительности было совсем не в Дамблдоре, и не в пророчестве, а… в нём самом? Может, Гарри уже достаточно смирился с этой мыслью, чтобы не противиться и просто принять свою судьбу? Может, он этого и вовсе хотел?       — Нет, — упрямо, но мягко качнул он головой, пресекая все возможные возражения. — Это должен быть я.       Геллерт глядел на него, как на обиженного жизнью дурачка, но постепенно озадаченность в его взгляде сменилась пониманием и принятием.       — Ладно, — спокойно согласился он. — Но тогда тебе нужно знать несколько больше, чем простые Ступефай и Экспеллиармус.       Гарри мгновенно вспыхнул до самых корней волос.       — Я знаю! — горячо возразил он, вскинув голову и тут же стушевавшись под внезапно смеющимся взглядом Геллерта. Уже спокойнее он выдавил из себя: — Я учился в Академии Авроров!       — Да, где-то полгода, — покивал Геллерт, издевательски изображая одобрение. — Что ж, раз так, то другое дело. Отправишь ему приглашение на дружеский кросс или на соревнование по подшиванию бюрократических бумажек?       На подобное Гарри хотелось сердито засопеть, но это выглядело бы уж совсем по-детски. К тому же, та часть его сознания, что отвечала за рациональность, признавала, что слова Гриндевальда были не так уж далеки от реальности. И всё равно…       — Я не буду учиться тёмной магии! — сказал он, как отрезал.       В ответ на это заявление Геллерт лениво, почти играючи, закатил глаза.       — Нет никакой «тёмной магии», Эванс. Это миф, который выдумали слабые волшебники.       И это «Эванс», будто дразнящий щелчок по носу, вдруг ниспослало на Гарри озарение: Геллерт просто играл с ним. Дразнил, подначивал, задирал — совсем как давным-давно в Годриковой Впадине, когда они вдвоём были предоставлены исключительно самим себе и точно так же проводили ночи подле камина, на полу, босые и без капли стеснения и неловкости. И Гарри не стал ничего отвечать — их игра всегда так заканчивалась: раскусив манёвр Гриндевальда, он замолкал, давая тому понять, что партия окончена, а Геллерт в свою очередь, ни в какую не желая признавать, что Гарри остался при своём мнении, щурился, как довольный кот, считая себя безоговорочным победителем.       Остаток ночи они провели в молчании. Гарри, прислонясь головой к изножью кресла, рассеянно наблюдал за дотлевающими в камине углями, не замечая направленный на него неотрывный взгляд Геллерта. Образы в его голове лениво перетекали, повинуясь непредсказуемому течению мысли, пока среди них, расплывчатых, тёмных, не вспыхнул пастельной нежностью один-единственный оформленный порыв, сложившийся в простое, совсем не поэтичное «Знаешь… я так соскучился…».       Едва сквозь неплотно запахнутые шторы начал пробиваться забрезживший рассвет, Гарри, опасаясь, как бы Рон с Гермионой не хватились его и не перевернули кверху дном весь дом, тихо выскользнул из спальни, на прощание скользнув ладонью рядом с плечом Геллерта, но так его и не коснувшись. Уже в коридоре, прислонившись спиной к стене, он думал, что что-то произошло минувшей ночью. Может, дело было в душном воздухе, или в свете пламени, что медленно, но верно прогонял из его души темноту и страх, или в по-доброму смеющемся взгляде Геллерта — да что бы там ни было, но… Гарри уже давно не чувствовал себя настолько живым.       И всё же в эту ночь думал он действительно слишком громко. И едва дверь затворилась за Гарри, как ему в спину, неуслышанное и нераспознанное, донеслось:       — Я… тоже.