Новый "Вий"

Идет Мария, слово боится сказать пастушку… и все мерещатся ей те костлявые старухи. И душа девичья все сжимается от страха: как там Тиберий, жив ли он, родной? И чем ближе к церкви, тем страх почему-то сильнее находит. Боится к людям подходить, вдруг весть дурную принесут. — Тебе что, скотину пасти не надо? — наконец, ответила Мария, видя, что паренек и не желает отставать. — Вернулся бы ты в поле лучше, а то ведь гнев Божий на себя накличешь. А неизвестность томит все сильней и сильней, как будто бы змеей обвивая трепетное сердце. И с каждым шагом душа, кажется, уходит в пятки. Вот ступила она на порог родной церкви, встала на колени перед иконами, сложа руки в молитвенном жесте, и вдруг слезы как потекут из ее больших красивых глаз. «Господи, да за что же ты так меня, грешную? Пощади, избави, не дай умереть смертью лютой! Защити от греха, да от силушки нечистой, во славу Небесам, подари же нам мир и покой!» И много, много слов та еще сказала, много молитв прочла в надежде, что Бог не оставит. Ведь церковь была единственным местом, где она могла рассказать абсолютно все. С матерью отношения уже давно не ладились, братья и сестры Марии, коих было около пяти, умерли во младенчестве, отчим к девушке относился плохо. Церковь была ее домом, ее пристанищем, особым местом в ее сердце. И в горе, и в радость она приходила сюда. С благодарностью, с просьбой о помощи, а иной раз просто рассказать о наболевшим. И на душе становилось спокойней, словно очищалась она ото всей черноты. Мария не помнила, сколько времени провела в церквушке, но глаз уже привык к загадочной полутьме, в которой тускло мерцали свечи, топот прихожан уже не столь выделялся в этой покорной церковной тишине, а запах воска уже стал совсем привычным. Уж и колени стали у Маши болеть, и спина, но та покорно молилась, не обращая внимания на эти пустяки. Наконец, аккуратно встав с колен и отвесив поклон, Мария направилась к выходу из церкви, стараясь при том не поворачиваться спиной к величественному иконостасу. Служб в этот день не шло, поэтому прихожан было не так много, девушка с почтением оглядывала стены храма, на которых висели древние иконы. Внезапно глаз зацепился за слабый свет, что словно шел от одной из икон. Мария подошла ближе. Светло-голубая краска, коей были написаны одежды святого, действительно словно светилась, ловя на себе блики свечей. Икона не была большой, более того, при первом взгляде и ничем не привлекала: слишком уж неприметная она, простая. Но если рассмотреть ее ближе, то можно увидеть ту красоту, что порой недоступна случайному взгляду. «Почему я не замечала ее раньше?» — пронеслось в мыслях девушки. Лик святого, что был с любовью написан иконописцем, выражал смирение, наивность, однако в то же время — силу и могущество. Но что поражало в нем особенно — большие и глубокие глаза, бездонные, как и само небо… Вышла Маша из церкви, а тут — глазам поверить не может — Тиберий: жив, целехонек, здоров!

***

 — А на небе-то, откуда ни возьмись, тучи черней черного! Да как налетят со всех сторон! И тут откуда ни возьмись, старушка по полю идет. Ну, божье дело — помочь-то до хаты добраться. А час уже поздний, пока слово за слово, за полночь уж перевалило. Ну, думаю, в хлеву переночую, а там с первыми петухами и до села родного доберусь. — Тиберий сделал передышку, смотря в горящие глаза своих слушателей. — Седьмой я сон уже вижу, как вдруг… во тьме как заскрипит дверца… И появилась она, старуха. Недобрым был блеск ее глаз, зловещим казалось и молчание. «Что ты хочешь, бабуся»? — сквозь зубы пробубнил богослов, отступая вглубь хлева. А она молчит, ни слова ни проронит, лишь идет ему навстречу. И тут раз — как вскочит ему на спину, как ударит его, так тот и помчится, аки жеребец. На весь лес, видать, был слышен зловещий старушечий смех, а Тиберий, будто проклятый, наворачивал круги по тропам. Хотел остановиться — да не тут то было, ноги не слушались, все скакали, словно угорелые. Дышать вдруг стало тяжело, харкать тот стал кровью, а остановиться все не в моготу, старуха пьет по спине, подгоняет, и ноги мчатся быстрей, натыкаясь на корни деревьев. Ночной воздух был словно дурман, как вино, пьянил…, а ноги мчали все дальше. «Еще чуть-чуть и ведь погубит» — мелькнуло в мыслях богослова. Тут он стал вспоминать все молитвы, которые читали в бурсе, стал шептать он из последних сил, а старуха погоняла все сильней… Одну молитву прочтет, вторую, третьи, а ноги бегут и бегут и под стать коварной ведьме. «Да что ж за черт такой?!» — мелькнуло в мыслях бурсака. Тот схватил вдруг полено и из последних сил как ударит старуху. Та спрыгнула с его спину, а он и давай колотить, что есть мочи… Едва ли вернулся под утро в родное село, как собрал он друзей-бурсаков, да и поведал им о странном происшествии, что приключилось с ним в эту ночь. В миг история облетела всех вокруг. «Я уж такие молитвы знаю, такие молитвы… любой бес мне теперь нипочем!» — рассказывал Тиберий, вызывая восторг местных жителей. В один миг из неприметного бурсака превратился он в местного барина. Девки крестьянские стали заглядываться, да зазывать его на посиделки. Даже в бурсе обещали сделать его профессором по окончанию учебы.