Новый "Вий"

Далеко разошлась молва о побежденной старухе-ведьме, знали Тиберия теперь уж и в соседних селах. Прослыл он храбрым хлопцем, завидным мужем, что одолеть умеет лихо тварей бесовских. А село обросло небылицами всякими, и одному Богу ж теперь известно, где правда в них была, а где всего лишь сказка. Но и дня не проходило без рассказов о том, что черти по ночам летают в небе, да страшные-страшные, со свиным рылом, копытами, рогами острыми, что с кладбища крики по ночам слышатся, да мертвецы костлявые встают в своих гробах. И слышался вой по ночам тоскливый — не то волки выли, не то духи мертвецкие. Страшными стали ночи в селе, вот только одному Тиберию все было нипочем. Появились вдруг хлопцы с соседних сел, стали уроки просить у него. А богослов и рад был только за пару вареных галушек поведать вновь о подвиге своем, да и пару-тройку молитв рассказать, что способны одолеть любую тварь. «Я такие молитвы знаю, такие молитвы… любой бес меня страшиться будет!» — любил повторять он, опрокинув стакан горелки. Были, однако ж, и злые языки: говорили, с девкой гулящей ходит, да и не ведьма ж по ночам его седлает. Поначалу неспокойно Марии было: не по-христиански как-то добро напоказ выставлять, да и завистники у девки появились, но после смирилась с девушка со славою Тиберия, да и полегчало ей немного на душе. Теперь и восставшие из могил старухи были уж не так страшны, и кресты, что скрипели на ветхих могилах. А случись что — дивчина-то знала, что Тиберий защитит ее. Познакомилась она и с Ванькой-пастухом ближе, стали они друзьями хорошими. Но нет-нет, да и взгрустнется вдруг Марии: жизнь крестьянская не была легка, целый день работ непочатый край, да и жизнь расписана уже почти до самой смерти. Нет-нет да и мелькнет мысль о пышных дворянских балах, о платьях красивых, о юношах богатых. Гнала Мария, что есть мочи, те мысли: не по-христиански это, жизнь-то праздная, а душе хотелось чего-то такого… А чего? Да и Бог ее знает. Не то одежд хотелось новых, а не то и всей жизни новой. Праздной ли и богатой? Да вроде и нет. Хотела быть ближе к Богу? Вон, свяжет жизнь ведь с будущим профессором, а там уж того гляди он и священником станет. Но душенька девичья все в сомнениях трепетала, а почему сомнения? Одному лишь Богу знать. То была ночь Ивана Купалы, со всех окрестных сел и юноши, и девки пошли все жечь костры, чтоб прыгать через них, песни на закате петь. Небо чистым-чистым было, а закат багровел в отражении Днепра. А река все куда-то несла свои воды, наполняя окрестности своим звонким журчанием. Вот уже из-за опушки ночь кралася темной пеленой, ветерок прохладный трепал девичьи косы, а ярко-алый закат уж тлел на самом горизонте. Стемнело, на поляне разожгли костры, стали девки песни петь, да через огонь прыгать. Хорошо и весело было Марии в тот день. Вот уж и за полночь перевалило, луна яркой была, серебрилась в прохладной воде. Ступила Маша босой ногой в зеркально чистое озеро, что было чуть поодаль от поляны, в чаще. Мурашки пробежались по спине, а хорошо-то как стало! Скинула девка льняной сарафан и как бултыхнется! А водица-то какая! Услада после жаркого денька! Бултыхнется раз, другой, брызги так и сыплятся! Сама и не заметила, как заплыла в самую середину… Вдруг услышит — зовет кто. Тихим-тихим таким голоском: «Маша…» Встала в воде, как вкопанная, а оглянуться мочи нет, страх холодной дрожью спину жжет. «Иди ко мне, Маша, не стоит бояться»… голос сладкий, как мед, и звонкий, как неведомая песня. Резко повернулась Мария в воде: на самой, казалось, середине озера, пред ней возвышалась фигура женщины. Кожа белая, как мрамор, а волосы черны, как смоль, на ветру трепещут, вьются, подобно змеям, и темные глаза — как чертоги ада. Платье легкое, белое, струится в воде и зовет женщина, зовет манящим голоском, протягивая руки к девушке. «Пойдем же со мной, не бойся…» — не говорит она, поет будто, и Маша, словно опьяненная, делает шаг навстречу ей. Прозрачная вода вдруг становится более мутной, вязкой, как грязь, а она все идет, завороженно смотря вперед. Вот уже дно из-под ног пропало, а вместо него — лишь топкая земля, что засасывает в свои неведомые недра. — Маша, Маша, где ж носит тебя? Ау! Но было поздно, когда она услышала голос Тиберия. Озеро вдруг стало бездонным болотом, что навеки хоронит всех, ступивших в топкую трясину. Сладкий голос неведомой женщины обратился вдруг в зловещий смех. — Маша! Сердце в пятки ушло, когда открылася Тиберию картина страшная. А Маша-то по шею уже в болоте, того и гляди пропадет в вековых трясинах, не выкарабкается. Да как начнет он читать все молитвы, что знает, что читал тогда, когда старуха его оседлала. А ведьме все нипочем, она смеется все больше и больше. Вот уж по самый рот Мария вязнет в трясине. Тиберий встал вдруг на колени: «Господи, уйди ж ты, бес проклятый!». И крестится, крестится, что мочи есть, лбом о землю сырую бьется. Уже почти ушла в землю Мария. Страшно, ой страшно ж погибнуть в этих гиблых холодных болотах! А за ноги вниз, словно бес сам тянет. Страшно уйти в ту сырую землю — поминай, как звали! Ни тела не найдут, ни пред гробом не помолются. А могилой станет лишь коварное бездонное болото, что навеки засосет ее к себе. Как страшно-то, страшно! Руками ногами барахтает, да только чем сильней — тем больше вниз тянет ее. Как захотелось проснуться вдруг в хате родной, понять, что это лишь один из кошмаров, что часто теперь посещали ее по ночам. Как захотелось сильного, могучего кого-то, кто вытащил б ее из этого бесовского болота, унес бы подальше от этих краев, от этой бесовщины! Кто-то сильный, большой, родной и любящий… А трясина уже по нос почти, скоро захлебнется дивчина, свет белый перестанет видеть, померкнет свет луны, и уйдет она навеки во тьму. А Тиберий все молитвы читает, о землю бьется, только толку вот чего… Тут Ваня-пастух подоспел, как увидел ведьму, схватил вдруг косу и силой запустит как прямо в нее. Крик нечеловечий ведьма издала и в одно мгновение ушла под воду. Озера вновь стало чистым, прохладным. — Маша! Маша! — закричал бурсак, кинувшись к своей любимой. А она и слова сказать не может… На крик собралась вся толпа: и местные, селяне, и дивчины с соседних сел. Стали расспрашивать, что стряслось-то тут, рассказал Тиберий, что видал, а толпа-то и подхватит. — Экой ж храбрец какой наш богослов! Молитвами своими ведьму одолел! А на Ваньку-пастуха никто и не смотрит даже, лукавит Ванюшка, тоже славы хочет! — Как звать-то тебя? — послышалось вдруг сзади. Оглянулся Тиберий — пред ним стоял паренек лет двадцати-двадцати пяти, а, может старше, Бог знает его, и озадаченно смотрел на бурсака. — Экой ты не знаешь что ль? Тиберий ж он — опора и защита нашего села! Будущий профессор семинарии! А ты что, не с наших земель-то, что героя не знаешь здешнего? — С соседнего селенья будем, — продолжил казак, показав на стоящих сзади.— Богословы семинарии. — Так наш Тиберий тоже богослов! Уроки не нужны? Он мигом тебя всем молитвам научит! Парень промолчал и усмехнулся. — Ты-то кто у нас будешь? — Яков. — Да это ж я ее, я! — встрял Ванюша. — Она такая… белая, как смерть, стоит, шипит, хохочет, а я в нее как… косой! Так она и ушла под воду! Тиберий стоял молча, прижимая к себе дрожащую Марию, но говорок их был уж явно так не по себе. — Кто она? — серьезно спросил Яков. — Да ведьма же! Чуть Машку нашу не снесла в болото! — продолжил пастух. — Да кого ж ты слушаешь, дурень! Это ж Ванька-пастух! Нашел, кому верить, — встрял кто-то из толпы, но богослов от своего не отступился. — Рассказывай. — Да чего ж рассказывать-то? Я даже испугаться не успел, подхожу, вижу, стоит она, кожа белая, как смерть, одежды светятся словно во тьме, а волосы, как смоль, на ветру парят, стоит по грудь в воде и шипит, и смеется, а вода и не вода вовсе — болото лютое. Ну я и как в нее со всей мочи-то железкой запущу, та исчезнет под водой, словно и не было, а Тиберий наш чуть лоб о землю не расшиб! Недоовльством вдруг разразилась толпа, вот только Ванюшка стоял на своем. — Да я ж это, я! — Шли бы вы по хатам своим, — буркнул Яков. — Гиблые тут места. Не ведьма это. И она вернется...