Новый "Вий"

С первым криком петуха вывел Ванька скот на выпас. С травы роса еще сойти не успела, а в воздухе витал запах жженых костров. Солнце уж поляны освещало: еще час-другой и припекать начнет, лишь воды Днепра тогда будут спасением! Сел на лужайку с рожком, заиграл, тут как глянь — Яков из лесу идет! Слово за слово и завязался разговор. — Да кто ж в селе-то учеников искать будет, пан бурсак! У нас червонцев тут отродясь не водилось, а если ж и сыщется кто, к Тиберию же к нашему пойдет. Ты вон лучше ступай в город, там найдешь себе кого-то позажиточней, да и глядишь на сюртук новый скопишь! Ты только кладбище то лучше, — пастух махнул рукою в сторону, — стороной обойди. Лишний час потратишь — зато жизнь себе спасешь, а то земли у нас, сам видел, неспокойны. На могилах, говорят, кресты качаются, ведьмы в здешних краях обитают, черти по ночам покоя не дают… — Правда что ль? — усмехнулся Яков. — А мне почем знать? Я из этих тварей одну ведьму и видел, но боится нынче люд честной. Яков был не говорлив, слово молвил осторожно, задумчиво… Сразу видно, казак — дела человек, не слова. Усов, видать, права не имел еще носить, зато был у него короткий оселедец поверх бритых волос, что, видно, уж успели слегка отрасти. Роста среднего, тела крепкого… нрава смелого, но суеверен аж до черта! — Да Бог ее знает, ведьма она — не ведьма, а ежели ведьма — то явно не с наших краев. У нас-то все другие девки, сколько ни живу здесь, а чтоб глаза, как смоль, волосья черней ночи, да кожа бледная, как смерть — таких у нас не видел. Была, правда, дивчина одна… — Что за дивчина? — А Бог ее знает. Батя рассказал однажды, давным-давно он на ночь загонял скотину… вдруг, видит, на дальней дороге шевелится что… подошла ближе, рассмотрел — девчонка лет восьми, а на руках ее кулек. И бежит куда-то в самый лес… А девка-то белая-белая, как смерть, оттого и черней волосья кажутся. Уж солнце совсем зашло, луна прорезалась, а она, как угорелая, назад бежит. Вот только кулька тогда уж не было… Дошел отец до лесу — тишина. Ну, думает, показалось, значит. А девку ту больше не видел никто… да и много лет уж прошло, видать, та ж замужем уже. Яков задумчиво кивнул. — А с какой стороны-то шла? — Вон по той дороге, — махнул рукою Ванька. А там уж Бог весть какой, но точно скажу, не с наших земель она. Вот уж и полдень настал, припекать стало солнце, ветер пыль поднял на большой дороге, Ванька скот погнал на водопой, а Яков повернул в село. Да едва ступил бурсак на сельскую дорогу, так молва и понеслась: «Неспроста ж казак сюда пожаловал, сразу видно, к сотнику идет, сынка его ж учить пришел заместо нашего Тиберия. Вон только дурень что ль ж, наш сотник? Сынка кому попало отдавать!» Яков хоть и молчалив был с виду, так все село за день-то успел обойти, вот только-то что толку? — Да какие тут уроки, пан бурсак? У детей работы непочатый край, да все ж до вечера теперь успеть нам нужно. Я нынче далеко их не пущу! Прогневался Господь на наши земли… — Чего же так? — Ведьма ж ночью оседлала казака, так Тиберий ж наш, один он у нас надежда. А не дай Господь нагрянет Вий! Ступай ты в Киев, пан бурсак, там поспокойней нынче будет! Сколько ни ходил по хатам Яков, сколько ни искал учеников — все бестолку. Вот уж светлячки зажгли огни свои дивные, вот уж ночь подкралась из-за леса темного. Вышла полная луна — монета яркая. И тихо-тихо стало стало вдруг в селе. Только девки у хаты собрались и давай петь песни. Тут и Тиберий уселся с Машкой. А дивчины-то глазки строят! Подошел и Яков, да только как покажется, девки сразу звонко захохочут: — «Ну что, нашел ли сынка ты балбеса, да барина щедрого, что за урок отдаст червонцы?» Так и продолжили б они, да беда вдруг из лесу пришла… В слезах в село прибежала женщина, да велит «отведите скорей к Тиберию». — Ох, Тиберий, вся надежда на тебя! Ушла моя Оксана в лес, так и не вернулась. Утянула ведьма окаянная! Утянула под воду… Как ж я теперь без дочки-то любимой? Пошла в лес Оксана, ягод-то набрать, а жарко-то, видать, стало, невмоготу… заманила тварь бесовкая к себе — и поминай, как звали! Ну, — думает Тиберий, — нечисто тут дело. Надобно с ведьмой покончить навек. — Не пугайся, мать, прогоню отсюда ведьму, не посмеет больше вынырнуть! Глаза горят у бурсака, лицо в поту все. Стал на озеро тот собираться. Все обереги достал из хаты. Взял метлу да печной ухват, крест деревянный, иглы, ведро, крапиву жгучую, полынь, чертополох, полено из осины. Горелку прихватил — для храбрости. И двинулся в сторону леса. А Ванька как завидит, так страха лишился словно, бегом в хату собираться. «Экой всем теперь я докажу, кто Машку спас от смерти лютой!» А красота-то дивчины сильнее страха, как схватит Ванька кочергу, так и пятки его лишь сверкали. Густая холодная ночь выплывала из лесу, небо тучами заволокло: ни луны, ни звезд не видно, точно черти украли светила! Гнилью, сыростью пахнет лес мрачный, всюду коряги, ветви острые — как хлестнут по лицу, словно плети. И чем дальше — тем жутче кажется. Но идет Тиберий твердой поступью, чай настоящий казак — ничего не боится. Только сердце аж в ушах бьется, а пот градом с него валит. На озере-то тихо, ни души, только плеск воды зловещий в тишине звенит. Развел казак костер, воды набрал, ведро на огонь поставил, да иглы туда кинул. Прутьями вверх воткнул метлу на длинной палке, печной ухват кверх ногой поставил. « — Ну, — подумал Тиберий, — чрез такие обереги не проскочит ни единый бес!» Крест воткнул у самого входа в озеро, очертил палкой круг, обложился крапивой, полынью, встал колени и читать молитвы принялся. А пастушок притаился на том берегу. Сидит, смотрит, ухмыляется. « — Пусть только выйдет, да я ж запущу в нее так, что теперь уж точно на веки под воду уйдет!» А вода в ведре тем временем вскипает, бурлит. « — Эх, — думает казак, — лишь только покажется, я-то как вылью, не стерпит ведьма такого обряда». Долго в тиши сидели, роща мглистая и звук не проронила. И тут как взвоет! Бурсак аж подпрыгнул в кругу. Взвоет протяжно, пронзительно, тонко-тонко, да так, что слух тоскою режет. Не волчий то вой, не крик зверя лесного, а плач неведомый, протяжный, жуткий-жуткий. Никак бесы завыли во все голоса. Взвоет — и резко вдруг смолкнет. А тишина вдруг страшной, мертвой показалась.