Новый "Вий"

С миниту стоял бурсак, боясь пошевелиться, а после — как кинется прочь с озера проклятого! Бежит, ломая ветви, бежит, что мочи есть, бежит, повторяя молитвы… А оглянуться назад — так страх нечеловечий душит! А тишина жутью жуткой кажется. Так и думает бурсак, как разразится чаща воем неземным, так и схватят его силы бесовские, так и утянут под землю — поминай, как звали! Вдруг слышит — кто бежит за ним. — Ну все, — думает Тиберий, — не уйти теперь от смерти лютой. Пощади ж, чертовка, душу мою грешную! — Да Господь с тобой, Тиберий, это ж я, Ванька!.. Тут кусты у озера зашевелились, нежданно-негаданно вышел из чащи Яков. Видит, угли еще тлеют в костре, ведро лежит с водицею разлитой, подле него — метла в землю воткнута прутьями вверх, круг на песке нарисован, травы разные раскиданы… Рядом чернеет печной ухват, покосился уж — вот-вот на землю свалится. Поглядел Яков, головой покачал. — Мощно! Вот уже и петухи запели первые да на горизонте рассвет забрезжил алый. Звонкое пение птиц разнеслось по всему селу. А Мария и вовсе глаза не сомкнула. Все лежит и думает: да как же там Тиберий? Справится ли с бесовскими силами, да не окажется ли в лапах коварной ведьмы? Не утянет ли та в болото проклятое, в землю окаянную, что станет ему могилой? Заснуть не может, ручки нежные трясутся, да в темном сыром углу все видится лютая ведьма. Едва лишь очи сомкнет — все проклятое болото пред нею кажется, все смех твари зловещий, все лицо ее белое-белое… Вот уж тащит Тиберия та в свои воды, вот уже не выбраться ему. Но крик петуха оказался спасением. Вышла Мария в село, да там Тиберий ее ждет: живой, целехонький да невредимый! Стал говорить, что спас село от ведьмы лютой. «Да едва ли завидела она мою метлу, так уж сразу ведьме дурно стало! Покачнется та в своем болоте, уж и голос ее затих, уж взгляд померк нечеловечий… А как водицу вскипятил, как бросил в нее иглы, да как твари проклятой на голову вылью!.. И стану вновь читать молитвы. Так и ушла ведьма в воды с проклятым воем! Да вой тот еще долго ж было слышно!» Дивится люд честной, дивится подвигу Тиберия… А Мария, узнав, сразу в церковь пошла. Господа благодарить за столь чудесное спасение. Как войдет девка в храм, как увидит икону чудную, сразу сердце биться чаще стало. Чувствует она свой трепет перед Богом. А инока словно светится лазурными одеждами… Яркий нимб блестит, оттеняет лик, да глубоким взглядом смотрит икона в душу. Села дивчина на колени, стала читать молитвы, да любуется все на творение мастера. Икона — как живая совсем! Кажется, миг — и она сойдет к ней. А святой словно вторит ее молитвам: то взгляд, будто бы, становится серьезным, строгим, то вдруг кажется Марии, что в глазах его любовь и нежность, а то видится как будто и усмешка. Но бездвижна икона, бездвижен и лик, лишь свет играет отблеском свечей… никто не отвечает ей, но лишь в одном всегда уверена Мария: что бы ни случилось, Господь не бросит, Господь услышит, поможет не словом, а делом. Надо просто верить, молиться, не жалея сил, жить во христианстве, по законам Библии. Стояла она пред иконой, и ей становилось легче. Представлялся ей Рай Небесный с его бескрайними садами, в садах тех ходили праведники, святые, а над ними, в небесах, летали ангелы в белых рясах на своих могучих белоснежных крыльях. Никто уж тут и смерти лютой не боится: ведь жизнь там нынче вечная, рядом с Господом. А где-то там, под землею кипят адские котлы, да варятся в них души тех, кто в Господа не верил, кто не знал о великом спасении Божьем, кто не молился ему и в печаль, и в радость. Черти лютые те котлы мешают, с рылами свиными, да хвостами-плетями. И стало ей вдруг неимоверно грустно от того, что не могла Мария ни читать, ни писать... Захотелось дивчине узнать житие того святого, да прознать и чудеса, что он делал при жизни, кому жизнь, быть может, даровал, кого исцелил от смертельной болезни. Но беда-не беда, пошла та к Тиберию, богослову в бурсе все уж и расскажут, а тот уж молвит и любопытной дивчине.