Новый "Вий"

Вот уж светать стало, да прогнал небылицы ночные пронзительный утренний крик петуха. Как придет Мария в хаты — так работ невпроворот, вот только ж ведь невмоготу после ноченьки жуткой! Спина горит, едва согнуться девка может, зевает, очи закрывает. Присядет дивчина на травушку, а ручонка-то мешочек все сжимает. Смотрит Мария да диву дивится… «Это кто ж солью-то раскидываться станет? Никак бес-то в голову ему ударил? Не по-христиански ж это как-то! Вон то ли дело Тиберий — все по-Божески же делает, все оберегами да молитвами, все так, как испокон веков учили предки!» Но мягкий взгляд-то батюшки запомнился Марии, душеньку ласкает нежно, да объятия его крепкие до сих пор словно греют. А Тиберий-то не только себя славил — все село нынче стало известным. Кто-то ж обходил его за версту да от греха подальше, а кто-то, напротив, бежал прям сюда: диву подивиться, повидать Тиберия, да, быть может, и самому уж счастье попытать прогнать беса со здешних земель. Заезжий хлопец был один из них. Едва ступил в село, едва же завел разговор, как на другом конце уже молва пошла: чай не епископ ли из Киева приехал? Одно, как день, тут ясно: слово Божье знает. Ученья толковать умеет дивно, да говорит все так, что аж захватывает дух. Да по взгляду ж сразу видно: чай уж если не епископ, то батюшка уж точно. Глубоко, серьезно, задумчиво смотрит, все аж от Моисея знает наизусть, да такое ж молвить может, что никто в селе и не знавал доныне. С чем пожаловал — Богу лишь только известно, да поговаривать-то стали, что уж по душу бурсака. — Чай наш Тиберий профессором уж скоро станет! — Да уж не профессором — батюшкой самим! — Эгей, да правда ж он по душу-то его пришел! Далеко ж пойдет казак наш бравый! Уж и до батюшки Тиберий вырос в разговорах, уж и нечисть всю прогнал в краях, уж и женился на красавице румяной, да тут-то весть другая донеслась: странный нрав у пана-то приезжего! Каждый ж, кто в церковь захаживал, встанет пред ней, перекрестится трижды, поклонится в землю-матушку и лишь потом он ступит на порог. Чужак, как ни в чем не бывало, пройдет, ни поклона не отвесит, ни крестным знаменем себя не осенит. — Неверный ж, богохульник! Нет ему дороги к Богу! Будет душенька его в Аду гореть, да черти в котлах его сварят! Войдет в церковь да голову гордо поднимет, презрительно посмотрит на иконы да на священника с рыжей бородкой, что склонился в праведной молитве. — Бессмысленно. Отвлекся от молитвы местный батюшка, недобрым взглядом чудака окинет. — Почем пришел в дом святой, пан неверный? Господа разгневать хочешь? Пока не поздно, на путь истинный ступи, и дарует Бог тебе спасение! — Не твой дом-то, пан, чтоб мне вопросы задавать. Скажи мне лучше, где сыскать Тиберия. — Богохульник! Кем бы ты ни был, одумайся! Попроси прощение у Господа за слова такие! Кем же будешь ты, неверный, и откуда? — Отец Димитрий. Из Киева. — Господь с тобою, — опешил батюшка, — не бери грех на душу, правду ж скажи, какой же из тебя священник будет? Что же знать-то можешь ты о Боге? — Что я знаю о Боге? Поверь, очень много. — И что же? — Вон, видишь, на стене висит икона: то архангел Михаил. Самый почитаемый и сильный из архангелов, старший посланник Бога. В ветхозаветном апокрифе, Книга Еноха Енох, он был вознесен к престолу Бога. В Ветхом Завете, где, правда, есть много ошибок, Михаил упомянут не раз в конце Книги пророка Даниила, в Новом Завете он назван архангелом… Впрочем, ты, наверное, и сам все это знаешь… — Как не знать-то мне архангелов, коль батюшка же я! — Знавал ли ты о других, менее известных посланников Бога? Например, об ангеле Сатурна, чье имя значится как «Скорость Бога»? Он появлялся в некоторых неканноных христианских учениях и иногда его причисляли к семи архангелам. Знаешь ли ты богословие так хорошо, что мог бы указать на все ошибки тех учений? — Да Господь с тобою, Димитрий! — воскликнул батюшка, перекрестившись. Глазища его, как монеты, стали круглыми. Не то сам бес к нему явился, а не то… — Так где сыскать богослова Тиберия мне? — Так в кабаке он, говорят, бывает часто. — Где тот кабак? Все рассказал ему батюшка, как будто под страхом смерти. — Ступай, кем бы ни был, а я за душу твою молиться буду! — Не стоит. Так и ушел отец Димитрий прочь из церкви. Вновь поклону не отвесил, вновь гордо голову поднял. Да прямо в кабак путь свой держит. Молва не унимается: так кто же и по чью же душу? «Будь у здешних тут червонцы, вмиг б учеников себе сыскал! Был бы золото, коль не нрав его странный!» «Неужто ль в бурсе нынче учат так по-мастерски?» В кабаке в то время слышен был лишь глас Тиберия. Тот уж и горелки изрядно выпил, да теперь собрал «учеников», хвастаясь тем, что не дальше, чем завтра, отправится в путь далекий к тысячнику, чтоб панночку ту наконец-то со свету сжить. Паны слушали бурсака, дыханье затаив, да вошел некстати тот Димитрий. — Где тут пан Тиберий? — Так вот же он! — откликнулись селяне. — А ты почем явился и кем будешь? — Зря ты дело это грешное затеял, Тиберий, — ответил вдруг Димитрий. Голос вновь его спокойным был, задумчивым, серьезным и уверенным. — Не одобрит Бог твоих поступков. Послушай меня, Тиберий: не ходи ты к панночке, не губи ни себя, ни других. Опешил пан бурсак от слов таких. Щеки кровью как нальются, да горелка вдарит в голову. Глаза выпучит, плечи расправит! Кажется, что вот сейчас, как зверь лесной, накинется! В толпе гул недовольный пошел, все ворчат: экой ж буйный кто нашелся! — Кем будешь то? — буркнул Тиберий. — Я — отец Димитрий, из Киева прибыл, — вновь задумчиво ответил тот. — Не учи людей тому, чего не знаешь. Еще сильней налились кровью щеки бурсака. Пот со лба стал капать. — А где ж то ряса, батюшка, и крест? — Да за нос он нас водит, тварь бесовская! — выкрикнул кто-то. — Видел ж я, как в церковь он ходил. Ни поклона ж, ни знамени крестного. Не чтит он Бога, самозванец! — Экой ж буйный-то какой, накажет же тебя Господь! — Не накажет. — Гореть в Аду за то лютым пламенем будешь! — Не буду. — Не видать тебе Рай Божий! — Ты не прав, — все так же спокойно ответил Димитрий. — Поклянись же перед Господом, что не пойдешь по душу панночки. — Как смеешь говорить ты так со мною, грешник?! — Это должен я тебя спросить. — Знавал ли ты, к кому пришел? Я, меж прочим, богослов, ученик Киевской бурсы, да скоро ж сам профессор буду! — Богослов ты, говоришь? Так, значит, знаешь Слово Божье… Что ж, расскажи мне о Боге, какой он… Тиберий чуть не пошатнулся, но властный взгляд отца Димитрия заставил невольно ответить. — Господь наш всесилен, могущ… и ежели жил ты жизнью праведной, в молитвах, в постах, да в лишенья, то дарует он безгрешным Рай. Но ежели, как ты, в него не верить, усомнишься ежели в его могуществе али веру другую ты примешь, то безжалостен будет Господь! Димитрий усмехнулся. — Ты его не знаешь. Что ж, богослов, назови мне семь архангелов Божьих по книге Еноха. — Как смеешь ты к апокрифу взывать, грешник?! — Михаил, Сариил, Уриил, Рафаил, Уриил, Иеремеил и Гавриил, — спокойно ответил Димитрий. — Кстати говоря, есть еще и Сихаил, Задкиил, Самуил, Иофиил… архангелов, поверь, гораздо больше. — Чай ты ж не профессор будешь, чтоб уроки мне давать! Почем по душу мою ты пришел?! Ступай отсюда, кем бы ни был, Господа побойся! — Если бы ты был хороший богослов, твои знания заставили б тебя общаться со мной иначе, — закончил Димитрий. Развернулся он, гордо вышел из кабака, да и след его простыл. Вот и вечер уже близок, вот уж ночка темная из-за Днепра плывет. Разошлися селяне по хатам своим, ушел и Тиберий. Взял казак большой мешок да все обереги туда положил, встал на колени пред иноками, молитвы прочитал, а после — снял их со стену да в мешок свой аккуратно положил. Гвоздей туда изрядно кинул. Нашел он в полу своей хаты след от большущего сука, обвел пальцем его безымянным да в место то наступил ногою левой, чтоб нечисть до него не добралась. Пух птичий поджег в огороде да окурил дымом белым всю хату — от духов. Взял можжевельник и чертополох, крапиву, прутья из метлы своей… всячиной всякой мешок он заполнил, дабы дух нечистый сжить с родной земли. Вскинул ношу на себя тяжелую да побрел он в с торону Днепра неугомонного, потащив за собою и лодку, что сделал, готовясь к пути-то неблизкому, и уж ехать в ней собрался, как вдруг крик отчаянный Марии слышит. — Постой, Тиебрий, постой, родненький, с тобой я! Не могу тут больше оставаться, дух нечистый по пятам меня преследует, да боязно мне ж за тебя! Уж коли погибнем, то вместе! Сели в лодку Тиберий с Марией, подхватил ее могучий Днепр. Воды буйные шумят, бурлят да несут в ночи ветхую лодку… Ночь уж молода была, во сне почило все село. Вошел отец Димитрий в церковь, снял со стены икону, да ту самую, что так полюбила Мария. Огляделся он по сторонам, да и исчез в темной ночи.