Новый "Вий"

Ночь была темной, беззвездной, будто сами черти звезды утащили. Выглянет то месяц из-за туч, да и исчезнет, будто не бывало. Несет Днепр воды свои могучие, бурлит река черная, лодка ветхая по ней скользит. Лес шелестит за хутором, холмы, как великаны, чернеют грозно. Отчего ль молчит Мария? Страха полны девичьи глаза. Поникла головой одна. Слезы робкие текут, трясется дивчина, не то от ужаса, не от холода ночного. Не примут теперь дома девку-то пропащую, да как быть дальше — только Господу известно. Нет, не хочет Мария вновь в дом родной! Лишь мечтает в дали дальние уплыть, где и плети матери ту не застанут, да от духа нечистого смогут спасти. Жизнь ее — как река — несет в край неведомый, а что в том крае ждет — лишь Бог один это сможет сказать. Лишь на него уповает Мария, лишь молитву ангелам его читает тихо. Тут и кладбище завиделось на берегу. Еще сильней задрожала Мария. Кресты, как прутья острые, в небо черное смотрят, ловя иногда на себе тусклый свет. Ветхие кресты да грозные. Ни одна живая душенька ночью сюда не решится зайти. Не растет ничто меж крестами теми — нет тут жизни, одна лишь смерть. — Слышишь ли? — вдруг прохрипел Тиберий. — Как не слышать-то, родненький? — едва молвила Маша. — Слышу, и, кажется, с той стороны… — кивнула та в сторону кладбища лютого. Задрожала дивчина, как лист осиновый. Налег Тиберий сильнее на весла. Да послышался с кладбище вой- так не вой, мяуканье кошки черной? А то и вовсе не звериный глас. Что за звук? Лишь Господу известно. Прерывистый, гулкий. Повоет секунду — раз! Секунду тишь. И снова вдруг как закричит! Да странный звук, нечистый, неживой, неясный. Словно капли дождь барабанит сквозь лютые крики. Затихнет звук — качнется крест. Не то от ветра, а не то мертвец его шатает. Еще сильней налег казак на весло. Сильнее вжалась Мария во дно. И тут дивчину ведьма настигла! А не ведьма — так костлявые старухи! Не уйти от судьбы окаянной… Пронзительный был крик, да непохож на крик живого существа — точно ж мертвецы на кладбище кричат… А всмотришься в самую гущу крестов — так глазищами моргают красными… Гребет Тиберий, что есть мочи. Плачет Маша, молится Богу. — Не печалься, родная, спасу я тебя. Нипочем тебе злая нечисть будет, — взял Тиберий из мешка чертополох, да как кинет горстку в сторону берега. Снова как налег на весла!.. Вот уж и кресты позади остались, вот уж и крики почти неслышны. Вновь несет свои воды могучий Днепр, вновь скользит в ночи ветхая лодка…

***

Не день плыли и не два. Да наконец-то завиделись хаты. То было селение, что принадлежало тысячнику. То вечер был уже, и мало где горел огонь. Вошли они в село, разглядели дома и сараи. Один дом был поболе других, побогаче. Чай точно тысячник-то в нем живет! Слыхал от сына сотника Тиберий, что панночка-то в церковь вечерами ходит, заботится о душеньке своей. «Вот чертовка-то, ведьма лютая!» — подумал про себя Тиберий, да завидел он вдали церквушку небольшую. Пристроился тот поодаль, вытащил все из мешка, подобрал с земли полено. Задрожала Маша, как лист осиновый, страшно дивчине стало, да Тиберий все ж молвит «Не бойся, ты родненькая! Покончу с панночкой я этой ночью, уйдет под землю та, и нынче точно уж на веки!» Час прошел, другой, уж ночка приплыла из-за Днепра, совсем погас огонь в домах, холодно нынче сделалось. Затаила дыхание Маша — идет. Платье белое, очи чернее ночи, уж близко совсем к церкви подошла, да глянет как дивчина в лицо ведьме лютой, так и содрогнется — не та ж она, не та! Похожа, как сестра, но не она ж ее в болото утянула… А холод студеный пробрался уж под одежды легкие, стынет в жилах кровь — то, наверное, от страху. Тиберий уж и иглы воткнул в деревянную стенку церкви, уж и крестным знаменем осенил себя ровно трижды, уж молитвы шепотом читает, а панночке хоть бы что! Идет она поступью легкой в ночи, да и порою кажется, что и вовсе не идет она — а плавно парит над холодной землей. Достал иконы из мешка казак: чай лик святой уж точно ведьму отпугнет, да провалится она тот час под землю! Круг очертил осиновым колом, да крапивы наложил подле деревянных стен. Все нипочем панночке — вот близко уж совсем! «Боязно мне Тиберий, боязно! Чай не она была в болоте…» — шепчет Маша, вот только кровь молодая уж заиграла в жилах казака. Хлебнул он горелки, глаза, как огни, загорелись! Да как выбежит он из-за стены! «Не дам село я наше тебе, чертовка, в адских котлах гореть будешь, ведьма!» Послышался на все селенье смех зловещий панночки… послышался да замолк тот час же. Вот уж алый рассвет забрезжил над лесом… стоит Тиберий с поленом в руках, а подле панночка лежит бездыханная.