Новый "Вий"

— О, доченька моя милейшая! О, свет очей ненаглядных твоих! Кто взял грех смертный на себя — жизнь твою перервать во свете лет младых? Ох, проживи ж ты хоть на минуточку дольше, то, верно, узнал бы я то имя страшное, да не было б пощады для него! — тысячник безутешно склонился над постелью в светлице панночки. Был он не так уж и молод да и не так стар. Лет пятьдесят от роду, не больше. Но глубокие морщины на бледном лице, осунувшийся взгляд и дрожащие губы делали того гораздо старше своих лет. Вся жизнь была убита в один миг, душа почила в глубокий траур, шумная и беззаботная жизнь его ушла теперь на веки. Вокруг то взад, то вперед бегали слуги, старухи тихо плакали на лавках. «О, Боже мой, Боже мой! На все лишь воля Господа!» — то тут, то там слышались жалкие всхлипы. Панский дом, уж вопреки всем представлениям Тиберия, был довольно небогат на первый вид. Низкое строение, что часто так встречались в Малороссии, имел тот дом угловой фронтон, что был нещадно измалеван краской, было в том фронтоне два окна с резными рамами, опирался он на четыре дубовых столба. Под фронтоном — крыльцо деревянное, резное все, как полагалось быть в жилище пана. По бокам от фронтона — еще по три окна, над которыми нависла крыша. Чуть поодаль от дома было несколько амбаров и два погреба. Еще неподалеку был ветхий сарай, с чердака которого выглядывали трубы медные. И веяло от дома и двора нечистым чем-то, словно бы сам бес построил тут свое жилище. Едва шагнула Маша на панский двор, тот час мурашки по спине и пробежали. Все было пропитано духом нечистым: чем-то темным, загробным, до боли, казалось, жутким. Даже сад, где прямо на траве валялись яблоки, виделся Марии как заброшенный, чужой и даже страшный, будто смертушка сама нашла бы тут свое пристанище. Едва ступила сюда ее робкая ноженька, мысли в голове и зароились: где дом ее будет теперь, где семья? Ведь не примут же назад теперь ни мать, ни отчим. Нельзя в село родное возвращаться, да и тут она покоя не найдет. Сжалась душенька девичья страшным отчаянием, ведь нет отныне на земле родного дома… «Не спокойно мне, родненький мой, неспокойно! Нужно бы бежать из этих мест!» — говорила дивчина, но твердою походкой шел Тиберий в панский дом. Убита панночка — а тайна не разгадана. Чай не осмотрелась ведь Мария — не она ж на болоте была, не она хотела в заманить в трясины лютые! Велел Тиберий проводить его в покои тысячника, ведь знавал бурсак, что все три дня теперь со смерти ровно будет отпевание в церквушке небольшой. Кровь так и кипела в жилах богослова, чтоб предложить свою фигуру ради дела этого святого. Ну, а там уж, под покровом ночи, в маленькой церквушке, тот уж точно разберется в тайне страшной, да навеки в гроб положит нечисть лютую! Сколько бы ни умоляла Маша отступить назад, не слушался Тиберий дивчины, чай не затем сюда приехали, чтоб сдаться перед самым боем! Старый козак проводил их в покои, отвесив поклон пану тысячнику. Недобрым огоньком вдруг загорелись у того глаза, будто бы знавал он о проделках дочери-чертовки, знавал ровно и как-то, что не спроста явился пан Тиберий, известная гроза всей лютой нечисти окрестной. — Уж не сам ли ты, Тиберий — добрый человек сюда пожаловал? — спокойно спросил тысячник. — Знавал я о тебе, молва крепчает и крепчает. — Да, вельможий пан. — И почему же порешил о душе молиться моей доченьки? — О вашей дочери, вельможий пан, знавал я от пана сотника и сына его, что учил я богословии. Да едва лишь разнеслась весть о ее лютой гибели, тот час же двинулся я в путь, предстать пред вашими очами, ибо я знавал о безупречной чистоте души ее, кротком нраве девичьем и красоте неописуемой! — слукавил бурсак. Тысячник едва заметно усмехнулся. — Не врешь ли ты, пан богослов? — Да провалиться мне под землю, коли лгу! — А ты кем будешь? — перевел тысячник взгляд на Марию и едва ль он сделал это, так лицо сей дивчины как будто стало каменным: белым инеем покрылось словно, а глаза как будто бы потухли. — То невестушка моя, Мария, — молвил богослов. — Не грех ведь ей при отпевании со мною быть, вельможий пан? Тысячник еще раз усмехнулся: ну чай погибнут вдвоем. — Уж что-то, а то — совсем не грех. Но с сего же дня ты должен будешь начать свое дело. Отныне ты три ночи будешь молиться по мою голубку! Стояла Мария, как будто косою подкошена. Видела ж она, как загорелись глаза пана: не к добру же это, ой ведь не к добру! Словно бы сам черт оглядывал ее очами этими! — Ступайте, — ответил тысячник и вышли Мария с Тиберием в сени. «Экой за эти три ночи и духа ж не останется от ведьмы! Да и тысячник набьет карманы золотистыми червонцами!», — подумал богослов. Едва лишь солнце начала садиться, мертвую панночку в черном гробу понесли в церквушку на окраине. Возглавлял колонну поникший тысячник, а рядом шли Тиберий и Мария и чем ближе они подходили, тем сильней трепетало в груди дивчины. «Господи, помилуй, — шептала она, — Господи, да ангелы меня услышьте! Одного лишь я прошу, не дайте нам смертушкой лютой погибнуть, даруйте ж нам покой и утешение!» И едва сорвались с уст ее эти слова, как где-то там, в родном селе, Ванюшка выгнал лошадей из стойла. — И да простит меня Господь, что грех я на душу беру. Успейте, батюшка. Не верю я Тиберию.