Winter has come

      Ей редко снились сны. Точнее, ей редко снились хорошие, красочные сны. Каждый плохой сон начинался одинаково. Падая в пустоту, она вдруг понимала, что стоит в узком, темном коридоре. И тьма эта была не просто темнотой, которую легко отогнать, лишь осветив пространство факелом. Нет, эта тьма была всепоглощающей. И вот, она стояла в этой тьме, беспомощно озираясь и ощупывая склизкие стены руками. Куда идти? Где начало пути, где его конец? Но тьма не безмолвна, Эллия слышит шорохи, с каждым мгновением они становятся все громче и громче, перерастая, сначала в шум тихой, равнинной реки, затем в бурлящий горный ручей, и наконец, в гул сотни водопадов низвергающих тонны воды в пучину. Звук накрывал девушку, словно огромная волна, она жалась к липкой, покрытой слизью стене, сжималась в комок, пытаясь избежать того, что издавало этот ужасный рев. Но, ничего не происходило, волна откатывалась обратно, медленно затихая, превращаясь в шелест листьев под знойным южным солнцем. За тишиной приходил сладкий, ласковый шепот. Он называл ее по имени. Голос был ей знаком, она бы узнала его из тысячи других голосов. Но никак не могла вспомнить, кому из ее прошлого он принадлежал. Пока она тщетно силилась вспомнить, кто был его обладателем, голос продолжал звать ее. Тихо, нежно, будто кто-то стоял за спиной и нашептывал прямо в ухо.  — Эллия, Эллия… — эхо повторяло ее имя на различные лады, пока она наконец не отвечала на зов. И ее собственный голос казался ей фальшивым, искаженным. Он был голосом ребенка, брошенной маленькой девочки, еще такой слабой, что за нее приходилось вступаться, что ей нужна была чья-то защита. — Иди на свет, дитя, иди на свет, — шепот становился требовательнее. — Но я не вижу здесь света, — взвизгивала Эллия-девочка, — куда я должна идти? — Иди на свет, — неумолимо повторял голос, — иди на свет, — вторило ему эхо.       Она была готова разрыдаться от своего бессилия, и жалась к стене каменного коридора все сильнее. Она чувствовала, как мерзкая липкая слизь покрывала ее тело, но от этого становилось странно приятно, будто ее накрывает волна безразличия и спокойствия, будто кто-то закрывает ее от внешнего мира. И не надо никуда идти, можно остаться тут у стены, можно стать ее частью, и тогда не придется искать какой-то свет, которого может и вовсе не существует. Что вообще такое свет? Это иллюзия, выдумка. Ничего подобного никогда и не существовало. И веки так приятно слипаются, и тьма становиться еще гуще, кажется, ее можно коснуться рукой, пощупать.       Огненная десница выдергивает ее из мерзких, смердящих объятий. Обжигает ее кожу, причиняет очищающую боль. Заставляет вспомнить, кто она есть, Эллия Мартелл. А Мартеллы непреклонные, несгибаемые, не сдающиеся. — Иди на свет, Эллия, — требует голос. И она подчиняется. Свет есть. И он здесь, рядом, нужно лишь протянуть руку. Нужно лишь идти к нему. Что бы ни случилось, какие бы препятствия не пришлось преодолевать, нельзя сдаваться. Во тьме скрываются ужасы, тьма и есть ужас. Она несет в себе погибель.       Эллия знает, где ее свет. Эллия знает, где ее спасение. Она больше не потерянная девочка. Она — воин. Маленькая девочка никуда не ушла. Она облачилась в броню, вооружилась до зубов и готова драться. И эта девочка знает намного больше, чем взрослые вокруг нее.

***

      Холодный пот неприятно покрывает каждый дюйм кожи. Он покалывает, пробирает до костей и заставляет очнуться. Сны пугают, но действительность всегда хуже. Еще несколько мгновений Эллия не решается открыть глаза. Собираясь с духом, она делает над собой усилие.       Вопреки ее ожиданиям, в окно не заглядывал отрезвляющий утренний свет. Сумерки давно сгустились, наполняя комнату полумраком. Не без сожаления девушка заметила, что находится в своих покоях. Она попыталась приподняться на постели, но резкая боль остановила ее. Кровь багряным пятном проступила на свежих бинтах. От двери отделилась безмолвная тень: — Госпожа, вы не должны вставать, — безразличным голосом произнесла фигура в капюшоне. — Сколько я проспала, целый день? — они говорили на валирийском. Ее слуги были лучшими наемниками за Узким морем, но она купила их не золотом. Было в ней что-то такое, что заставляло людей следовать за ней, к тому же почти все они были ей чем-то обязаны. — О, нет, госпожа. Вы пробыли в мире теней пять дней и пять ночей. Вы потеряли много крови. — А что произошло? — Эллия хотела понять, как Джон объяснил ночное происшествие, и как ей надо себя вести. — Вас принес сюда хозяин замка, Белый Волк. Вы были уже без сознания, госпожа. Он сказал всем, что нашел вас к северу от замка, уже израненную и замерзшую. — А где сейчас Белый Волк? — в глубине темных глаз блеснула искра надежды. Быть может он не отходил от нее все эти дни, просиживал подле ее постели бессонные ночи? А может ждал под дверью, не решаясь нарушить ее покой? В ту ночь он был так нежен, так ласков с ней, будто бы и не прошло столько долгих лет, положивших между ними пропасть. — Он уехал по делам в тот же день, госпожа. Говорят, он вернется еще не скоро, — искра не превратилась в огонь. Болезненные тени легли на лицо девушки. Размечталась, идиотка. Он теперь Король Севера, у него есть дела поважнее, чем нянчиться с такой непроходимой дурой. — Мира, пошли за мейстером. Пусть принесет мне макового молочка. Кажется мне хуже, — тень бесшумно поклонилась и исчезла в темноте.       Эллия слышала, как скрипнула дверь, затворившись. Она опять осталась одна.       Джон отдал ей свой плащ, закутав ее в него словно дитя. Сейчас он висел на стуле, недалеко от постели. Преодолевая боль, девушка схватила его, будто ее спасение зависело от этого куска плотной серой шерсти, подбитой серым мехом. Мех приятно щекотал ее лицо, и она зарылась в него поглубже. Так она могла представить, что Джон рядом, что он обнимает ее, заслоняя от всего мира. И вот снова перед глазами лицо Джона-мальчика, губы Джона-мальчика, робкое дыхание Джона-мальчика. Снова и снова она срывает поцелуй с его губ. Снова и снова она видит его, стоящего за колонной, обиженно глядящего ей вслед. Снова и снова она выезжает за ворота Винтерфелла, думая, что покидает его навсегда.       Маковое молочко не понадобилось, сон снова поглотил ее. Опять та же мгла, тот же смердящий сотней трупов коридор, та же липкая слизь. — Эллия, Эллия, иди на свет, — опять шепчет сладкий голос. Гулкое эхо разносит его все дальше и дальше. Теперь она, наконец, вспомнила, где слышала его прежде. В Асшае одна из жриц Владыки Света пела ей такую же сладкую, ласковую песню. Она не помнила слов, но голос врезался в ее память. — Дитя, ты блуждаешь во тьме. И тьма поглотит тебя. Иди к свету, — она ощущает, как жар наполняет ее тело, кажется, по венам течет не кровь, но дикий огонь. Он пожирает ее страхи изнутри. Эллия никогда раньше не ощущала в себе столько решимости и странной силы. — Я не знаю где свет, я опять его потеряла, — снова голос запуганной девочки рвется наружу, он снова беспомощна и слаба. — Ты знаешь, где он, ты знаешь, в ком он, — шепот смолкает, холодный пот опять заставляет ее пробудиться.       Холодное зимнее солнце пробивается сквозь створы на окнах. Она открывает глаза и озирается. В комнате нет никого, кроме леди с огненными волосами. Она смотрит на нее почти дружелюбно. Видно Санса ждала ее пробуждения. Леди Старк откладывает в сторону свою вышивку и кладет свою руку поверх руки дорнийки. — Я рада, что ты, наконец, очнулась. Мейстер сказал, что опасность миновала и скоро ты пойдешь на поправку. — Хотелось бы в это верить, миледи, — Санса не Джон, она не может говорить с ней напрямую, переходя на ты. Для Элли она чужая. — О, прошу тебя, мы выросли вместе, хоть и не ладили с самого начала. Ты для меня такая же часть семьи, что и Джон, — это уже не прежняя гордячка-Санса, пределом мечтаний которой был прекрасный принц и шикарная свадьба в септе Бейлора. Она изменилась. Она стала сильной. Унижения, боль, страдания закалили ее, сделали стальной леди. Может она и не воин, как Эллия, но она точно боец. — Что ж, ты права. Мы выросли вместе. Другой семьи я не знала, хоть и была здесь чужой. Прости меня, Санса. Я была не лучшей подругой тебе, да и сестрой, если ты меня таковой считала. — Тут нечего прощать, я была уж точно не лучше. Вечно доносила на тебя своему отцу и септе Мордейн, — она сжала руку Эллии и улыбнулась, — Я рада, что ты здесь, дома.       Черные глаза блеснули недоверием, они сузились, будто желали постигнуть, какой подвох скрывается в невинных словах. Она не была настолько глупа и наивна, чтобы поверить в искренность Сансы. Леди Старк говорила слишком спокойно, сухо. На ее фарфоровом лице не дрогнул ни один мускул.       Эллия не была готова к ее игре. Санса чего-то хотела от нее, но только вот чего? Какая ей польза от Эллии Мартелл, изгнанной из Винтерфелла, изгнанной из Дорна? У нее нет ни армии, ни золота. Эта загадка была ей не по зубам. — Твой брат другого мнения, — грустная улыбка застыла на ее губах. — Может быть, а может быть, он опять прячется за своей ледяной маской, — голубые глаза Талли испытующе смотрели на Эллию. Ей стоило немалых усилий не зардеться или как-то по-другому не проявить свои чувства, — прости, меня ждут дела, — Санса поднялась одарив девушку холодной полуулыбкой, — ты должна больше отдыхать. И не смей пока вставать с постели. Укус лютоволка не шутка, — она провела рукой по ее волосам, словно чувствуя свое превосходство.        Дорнийская принцесса представляла жалкое зрелище. Беспомощная, она в недоумении смотрела на уходящую леди Старк. Откуда она узнала? Джон сказал всем, что нашел меня на дороге, раненую обезумевшим оленем. Неужели он рассказал все ей?       На этот раз она не смогла уснуть без макового молочка, услужливо поданного мейстером. Ей не снился Джон, ей не снился темный коридор, даже сладкий голос не шептал ей. Она просто падала и падала в темноте, в бесконечности, в пустоте.