Winter has come

      Холодное зимнее солнце стояло уже в зените, то есть достигло своей самой верхней точки, вскарабкавшись немногим выше темной полосы Волчьего леса, а через час скрылось бы за горизонтом. Зимой день длился всего несколько часов, уступая свои права жуткой ночи.       Жеребец Элли был быстрее северных лошадей, но снег пугал его и замедлял ход. Отряд Джона она нагнала лишь с последними лучами солнца. Люди Сноу шли по дороге, она пробиралась лесом, холмами, оставаясь незамеченной. Как только зажглись факелы, и непроглядная тьма окутала окрестности, она решила рискнуть и присоединиться к плетущимся сзади обозам. Ее лицо скрывал глубокий капюшон, а фигура пряталась в тяжелом плаще, так что узнать в ней женщину было сложно. На все попытки заговорить с ней она отвечала молчанием. Так, не узнанной, она следовала за людьми Сноу. Ближе к полуночи командующий приказал устроить лагерь, недалеко от дороги у наполовину замерзшего ручья. Лошади могли отдохнуть и напиться чистой воды, а люди подремать и поесть. Они скакали без передышки весь день, и сейчас еле передвигались, усталые и замерзшие. Эллия помогала разгружать обоз с провиантом. Кто-то ставил палатки, кто-то разводил костры, другие бегали к обозам за продуктами и тащили их третьим, которые готовили скудную пищу. Когда приготовления были окончены и воины принялись за еду, девушка оставила шумный лагерь, предпочтя перекусить в стороне. Она устроилась возле пригорка, достала из наплечного мешка булку и бурдюк со сладким дорнийским вином. Девушка недолго расправлялась со своей трапезой, окончив, она отряхнула одежду от крошек и вернулась в лагерь. Мужчины ели, почти не разговаривая между собой. Тишину нарушал лязг затачиваемого оружия и треск сырых поленьев в кострах. Дорога на Стену никогда не была веселой, даже если путник не собирался приносить присягу, то он явно ехал туда не из праздного желания. Для дорнийцев и жителей востока Стена была проклятым, нехорошим местом. Говорили, что ее поддерживает древняя магия, которая существовала еще до прихода андалов и драконьих королей. А сейчас, когда Зима пришла вместе с чудовищами, которые не знают сна и отдыха, которые ведут за собой сотни тысяч мертвецов, путь к Стене был путем к смерти. Смельчаки, что пошли за Сноу были либо глупцами, либо самоубийцами. Ничего удивительного, что они сидят, угрюмо уткнувшись в свои миски, и даже слова не проронят. В орде дотракийцев шум не смолкал даже ночью, в лагерях Младших Сынов распевали похабные песни и хвастали количеством изнасилованных или просто отдавшихся женщин, асшайские наемники, останавливающиеся на ночлег, рассказывали жуткие истории, от которых кровь превращалась в лед. Но такая гробовая тишина пугала ее. Словно все эти люди уже отдали свои жизни Белому Волку, словно в них не осталось души, а только оболочка из крови и мяса, оболочка, которая ест и пьет, нуждается в отдыхе, но умереть уже не может, только сломаться. Это было жутко. Покончив с едой и потушив костры, воины разбрелись по палаткам. Кое-кто уже спал прямо на снегу, подложив под голову сумку и натянув плащ до самой макушки.        Джон Сноу первым вышел в дозор. Отчего-то Королю Севера сегодня не спалось. Нехорошее предчувствие бередило кровь. Воткнув древко факела в снег, он присел рядом. О чем он думал, что видел в этой непроглядной мгле? Он сидел, не шевелясь, наверное, даже не моргая. Эллия наблюдала за ним из-за дерева, но прекрасно могла представить себе выражение его лица: грустное, немного угрюмое, задумчиво глядящие вдаль черные глаза и конечно печать тяжелой ответственности, которую он сам на себя наложил. И как он только его кости не ломались под такой тяжестью?       Она бесшумно подкралась к нему и села рядом. Он был слишком увлечен своими мыслями, чтобы заметить чье-то присутствие. Очнувшись, он посмотрел на нее. Лицо все так же было скрыто черным капюшоном. Джон принял ее за одного из часовых, пришедших сменить его. — Иди спать, завтра будет трудный переход. Мне сегодня не сомкнуть глаз, так что можешь отдыхать, — фигура в плаще не пошевелилась и не ответила ему. Джон Сноу напрягся, если бы это был вихт, он напал бы сразу, не дожидаясь, что с ним заговорят, наемный убийца тоже не стал бы мешкать. Он выдернул факел из снега и поднес поближе к странному человеку. В свете факела он узнал свой плащ, сделанный для него сестрой. Эллия уже открыла лицо. Она и не собиралась прятаться от Джона, хотела только удивить его. Лицо Белого Волка сразу помрачнело. Тени легли на морщинки вокруг глаз, уголки губ сплыли вниз. — Седьмое пекло, тебя может удержать на месте хоть что-нибудь?! — вскричал он, сам удивившись своему голосу, — я же сказал тебе, — он больше не кричал, лишь раздраженно шептал, — я сказал тебе оставаться в замке. Ты ослушалась моего приказа.       На снегу раздались приглушенные шаги. Пришел часовой, дабы сменить Джона. Сноу приветствовал его кивком головы и уступил место. Он крепко сжал руку Эллии, увлекая подальше от чужих ушей. Не то чтобы он не доверял своим людям, но не хотел, чтобы их слышали. Джон буквально тащил ее, Эллия не успевала за его быстрыми широкими шагами. Они остановились только у кромки леса. Девушка прижалась спиной к дереву, готовясь к обороне. — Я должна быть тут. Я должна быть рядом с тобой, как же ты этого не понимаешь? — ее слова злил его только сильнее. — Нет, не понимаю. Я не понимаю, как можно быть такой безрассудной. Как Король Севера я могу казнить тебя за неподчинение, — его слова сочились сквозь сжатые зубы, а хриплый голос был похож на рык загнанного зверя. — Нет, не можешь, Джон Сноу, ты не мой король, я не приносила тебе присягу, я не преклоняла перед тобой коленей. Ты не можешь казнить меня, а даже если бы и мог, то не стал бы, — Эллия почувствовала его слабость, почувствовала, что он снова стал мальчишкой, стал волчонком. — Ты отправишься в Винтерфелл. Сейчас. А до моего возвращения ты покинешь замок и уплывешь в Дорн, — это должно было стать приговором, но голос предательски дрогнул. Девушка залилась звонким смехом. — О, нет, Король Севера. Я останусь здесь, с тобой. И в Дорн я не отправлюсь, — черные дорнийские глаза на снова стали серьезными. В это мгновение они стали даже похожими друг на друга. Оттенки печали сближали их. — Почему ты меня преследуешь? Почему ты не даешь мне покоя? Объясни! — Белый Волк крепко сжал ее плечи, вдавливая в промерзшую кору столетнего дерева. — Ничего ты не знаешь, Джон Сноу.       Эллия заметила, как его взгляд потух, его руки отпустили ее, как он стал совсем беззащитным, смотря под ноги. Это был миг его слабости. Это был миг ее торжества. Она задела какие-то нотки в его душе. Наконец-то с него спала маска из льда, маска непроницаемости и нечувствительности. Она увидела в нем человека. Такого же как все, ранимого, способного чувствовать. Ее рука еле ощутимо коснулась его щеки, покрытой жесткой бородой. Его хотелось обнять, прижать к себе крепко-крепко, и не отпускать, ни на секунду, ни на мгновение, что бы ни случилось. Но чувства не взяли верх. Эллия лишь приподняла его понурое лицо и заглянула в самую глубь черно-серых глаз, где таилась тайна Джона, тайна от которой ему было так тяжело. — Прости меня, я не хотела причинять тебе боль, — она прошептала это так сладко, как могут только южанки.       Джон потеряно смотрел на нее еще несколько секунд, а затем его лицо приобрело обычный сурово-угрюмый вид. Он отпрянул от Эллии, немного замешкавшись, точно не понимая, где он находится, в своих воспоминаниях или в реальности. Стояла ли перед ним девушка из его снов, еще будоражившая кровь, с огненными волосами, нахальными глазами и вечным превосходством во всем, или это уже была дорнийская принцесса, избалованное дитя, которое требовало от него то, что он не мог дать. — Джон, прости меня, — еще раз проговорила Эллия пытаясь вновь дотронуться до его лица, но Джон не поддался, еще до того как горячая ладонь дорнийки успела бы его достать, он зашагал в сторону лагеря.

***

      Они скакали почти с самого рассвета. Эллия ехала на своем жеребце рядом с Джоном. С того момента, как она увидела в нем обычного человека, в ней проснулась надежда на то, что он еще может стать ей хотя бы другом. Она пыталась разговорить его, вспоминая истории из такого далекого детства, что оно казалось иллюзорным, выдуманным. Щебеча без умолку, она вспоминала все больше деталей из их прежней жизни. Пару раз, она это точно видела, Джон даже улыбнулся. К середине дня ей было больше нечего рассказывать, а сама она изрядно опьянела, постоянно заливая сухость в горле вином из бурдюка. — Я давно хотела извиниться, Джон, — вся смелость оставила ее, и глаза сами собой уткнулись в лошадиную гриву, и ничто не заставило бы их сейчас взглянуть в лицо Сноу, — извиниться за тот поцелуй. И крепко же тебе наверно влетело. Если меня распинали добрые полчаса, то и представить не могу, сколько помоев вылила на тебя достопочтенная леди Кэт, — только договорив, она решилась исподлобья посмотреть его реакцию. Ее извинение не было уловкой или фарсом и наверно поэтому так тяжело далось ей.       Она ожидала увидеть все что угодно: сдерживаемую злость, проснувшуюся обиду, мрачную печаль, угрюмую тревогу. Но Джон улыбался. Не тайком, пряча словно постыдную слабость, нет, он впервые за все это время улыбнулся ей открыто, по-настоящему, отпуская все прошлые обиды и прощая все ее грешки. -Тут нечего прощать. Я сам был не против. Это было слишком давно, чтобы помнить обиду, — грустная усмешка скользнула по его губам. — Я должна сказать тебе кое-что еще, Джон, — тон ее голоса стал неуверенным, робким, — я многое видела, встречала разных людей, которые говорили, что они маги, колдуны и чародеи. Но… — Эллия запнулась, не зная продолжать ли ей, или лучше оставить все как есть, не нарушая покоя этой измученной души. — Продолжай, — Сноу подбадривающе посмотрел на нее. — Несколько лет назад я встретила одну женщину. Она была жрицей распространенного на востоке культа Владыки Света. Ее «чудеса», казались мне обычными фокусами, но она оказалась не просто проходимкой. Ее звали Мелисандра, кажется. Я никогда не забуду ее красных, как огонь и кровь волос и шепчущих речей, что преследуют меня по пятам. Она обещала открыть мне какую-то тайну, скрытую от меня. Я тогда не поверила ей. В моей жизни было не так много таинственного. Но… — девушка опять запнулась, вино все еще путало мысли, сбивая все в огромную, непонятную кучу, — но она показала мне видение, что ли, я так и не поняла, что это было. Эта женщина поднесла к моему лицу чашу с пламенем и приказала смотреть. Я вглядывалась в огонь так долго, что сначала не поняла что вижу. Я видела мужчину, с волосами цвета чистейшего серебра, его глаза были так прекрасны, словно фиалки. На нем был панцирь с драконом. Это был принц Рейегар, а рядом с ним был мой отец. Он уступал принцу в красоте, но не в отваге, он был его знаменосцем. Мой отец был племянником Безумного Короля и братом принца. Тогда я поняла, почему меня отправили так далеко от дома, на Север. Я обязана Эддарду Старку своей жизнью. Если бы не он, обезумевший Роберт убил бы и меня, как убил всех детей Рейегара, как убил его жену и как убил мою мать, — от гнева Эллия сжала поводья в кулаке так сильно, что конь под ней заржал от боли, — но не только мой отец погиб тогда на Трезубце. Он пал, защищая твоего, — девушка смотрела на Джона, а на глазах ее наворачивались слезы. — Мой отец сражался на стороне Роберта, ты что-то путаешь, — Джон недоверчиво сощурил глаза. — Нет, Джон, Эддард Старк не был твоим отцом. Подумай сам, лорд Старк был слишком благороден, чтобы изменить своей жене. А тем более осквернить ее присутствие бастардом. Ты не его сын, хоть и похож как две капли воды. Твоим отцом был Рейегар Таргариен, Последний Дракон. А твоя мать — Лианна Старк, королева любви и красоты, провозглашенная на турнире в Харренхолле. — Эллия, ты бредишь, — этот разговор нравился ему все меньше. Он опять стал мрачным и печальным. — Джон! Я видела это своими глазами, как вижу сейчас тебя. — Это могло быть обманом. — Ладно, я докажу тебе, когда вернемся в Винтерфелл. — Если вернемся в Винтерфелл, — грустно поправил ее Джон.       Увлеченные спором они не заметили, как отряд остался далеко позади. А когда очнулись, было слишком поздно. С востока надвигалась пурга. Первые порывы сильного ветра налетели внезапно. Не привыкший дотракийский жеребец Эллии встал на дыбы от пронизывающего до костей ледяного дыхания. Девушка упала в снег, подвернув в стремени ногу, пока конь в иступленном испуге скакал уже прочь. Стена мокрого снега, закрывала глаза. Не было видно ни зги. Эллия чудом смогла ухватиться за руку Джона, и тот поднял ее в седло, усадив впереди себя. Они потерянно оглядывались по сторонам, людей Сноу не было видно. Возможно, они остались далеко позади. Но оставаться на месте было нельзя. Закручиваемый сильным ветром, снег залеплял глаза, попадал в нос, рот, мешал дышать. Белый Волк пустил своего коня во весь опор. Он не знал куда ехать. Назад искать людей, или вперед, на поиски убежища, где можно было бы переждать непогоду. Но выбирать надо было сейчас и ни секундой дольше. И они понеслись вперед. Ветер, казалось, чуть приутих, он не так завывал в ушах, но снег не переставал валить. Конь Сноу с трудом пробирался через сугробы, через сплошной поток пушистых хлопьев. Джону пришлось соскочить с лошади, так как везти дальше двоих он не мог. Эллия смотрела на него с высоты рослого коня. Теперь он казался ей не таким уж огромным. Снег собирался на его спутанных волосах, образуя шапку. Нет, не шапку, корону, настоящую северную корону настоящего северного короля. Он вел коня под уздцы, словно настоящий рыцарь из песен, что так любила Санса, а Эллия была его принцессой. Только вот обстоятельства немного не такие, какие бывают в песнях. Принцессы обычно не выворачивают ног, а рыцари не бредут неведомо куда, пытаясь скрыться от непогоды, что так хочет убить. Рыцари сражаются с чудовищами и драконами, а принцессы просто существуют, чтобы быть спасенными. Получается, что она все-таки не принцесса, а Джон не рыцарь. У принцесс не болят головы с похмелья и лодыжки от падений. А может все дело в ней? Может Джон самый настоящий рыцарь без страха и упрека, а она портит всю историю, тем, что она не очень-то годится в принцессы? Хмель плохо сказывался на ее рассудке, и все как-то подозрительно расплывалось в глазах. То ли от бесконечной метели, то ли от проклятого вина. Она не заметила, как они отыскали с этой снежной пустыни оазис, представляющий собой заброшенную лачугу, и как Джон бережно внес ее туда на руках.       Когда она очнулась от болезненного забытья, в полуразрушенном камине уже пылал жаркий огонь, а над ним сушились промокшие вещи. Сноу не было внутри. Страх накатил на Эллию липкой противной волной. Если он рискнул выйти в такую погоду, то точно ума лишился. Быть может его окоченелый труп уже валяется где-то в непроглядной мгле, или его дожирают голодные звери, или он плутает не находя дороги назад. Она резко вскочила с кровати, забыв про покалеченную ногу, и чуть не растянувшись на полу из-за этого. Тут только она заметила, что была раздета, и что вещи над пламенем — ее вещи. Щеки девушки зарделись огнем. Он видел ее обнаженную? Какие глупости, это же Джон, скорее всего, он раздевал ее, не открывая глаз, или отвернувшись. Куртка и брюки давно высохли, и она побыстрее влезла в них. Ей не терпелось выйти наружу, бросится на поиски Сноу, непременно попавшего в беду. Но он опередил ее. Дверь скрипнула как раз, когда она зашнуровывала свои штаны. Он был весь в снегу, раскрасневшийся, а в руке он держал убитого зайца. Она помогла ему скинуть покрытый ледяной коркой плащ, и без лишних слов принялась готовить ужин. Разделать дичь было проще простого. Мало кто справился бы с этим быстрее. У Джона еще оставался эль, в прихваченной в замке бутыли, а Эллия запивала жесткую зайчатину водой. За скромной трапезой оба молчали. Не потому что они опять стали друг другу чужими, скорее наоборот. Слова просто были не нужны. В этот миг оба были потерянными детьми на краю света, запертыми стихией в халупе, отрезанные от всего мира. Они оба повиновались древним инстинктам. Он был добытчиком, защитником, она повиновалась ему. В этом было что-то могучее, таинственное, словно сам рок столкнул их тут, посадил под замок, не желая отпускать. Эллия смотрела на Джона как зачарованная. Сейчас он опять был мужчиной, сильным, ее защитой. Она хотела принадлежать ему, быть его, подчиняться ему. Но Джон не чувствовал того, что чувствовала она. Над ним всегда тяготел его долг. Долг быть идеальным. Во всем. Всегда. Что бы ни случилось. Конечно же, он собрался спать на холодном полу, уступая прогнивший лежак Эллии. — Не будь глупцом. Ты окоченеешь к утру. А с твоим трупом я не проживу и дня. Если мы ляжем вместе, то хотя бы согреем друг друга. Если хочешь, я могу не раздеваться. А вот тебе придется. Вся твоя одежда промокла до нитки, — она осторожно потянула шнурки куртки на себя, развязывая узлы. Ее пальцы проворно сняли с него мокрую кожу, шерстяной дублет и плотную полотняную рубашку. Джон не шевелился. Он был слишком усталым чтобы сопротивляться, проще было подчиниться ее ласковым движениям. Эллия опустилась перед ним на колени, освобождая его ноги от сапог, потом от плотных штанов. Она чувствовала поднимающееся возбуждение, словно внутри нее загорался огонь, потушить который способен лишь Джон Сноу, неприступный, угрюмый и закрытый мальчик-мужчина. Он сидел перед ней, обнаженный, усталый, печальный, смотрящий в какую-то одному ему известную даль. Эллии хотелось сделать ему приятно, снять с него груз тяжких лет, хотелось подарить ему немного тепла. Она внимательно посмотрела в его глаза, в них не было осознанного взгляда. Джон опять в своих воспоминаниях. Ее рука скользнула вверх по бледному бедру, туда, где под тонкой тканью белья скрывался его член. Но она не успела дотронуться. Джон поймал ее руку и сурово оскалился. — Не надо, — прошептал он, сдерживая внутри какие-то совсем другие слова.