Winter has come

      В Волантисе у нее был свой собственный дворец. Не самый большой, не самый роскошный, но у него было одно большое преимущество: балконы. Когда живешь в крае вечного знойного лета, то балконы единственное, что может спасти от удушающей жары, которая не спадает даже с приходом ночи. Она любила свой дворец. Она любила стоять на открытом балконе, с коваными парапетами, витыми поручнями. Она любила смотреть на ночное море, залитое лунной дорожкой, когда ветер нежно ласкал шелка на ее еще детском теле. Там было всегда тепло, вечное лето, вечный праздник, конечно для тех, у кого есть деньги. У Эллии их было в достатке. Дорнийская принцесса любила жить в роскоши. Изгнанная отовсюду, лишенная всего, она быстро научилась любить деньги, и доставать их. В искусстве обворовывать богатеев и грабить караваны, ей не было равных. Она щедро вознаграждала людей, служивших ей, и это было залогом их верности.       В холодной лачуге, где северные ветра завывали подобно свирепым лютоволкам, она особенно тосковала по теплу Волантиса; по персикам в прекрасных стеклянных вазах; по чудесным цветам, источающим дивный, чарующий аромат; по тончайшему шелку и атласу, причудливо облегающим тело; по приятному южному ветерку, играющему в распущенных волосах; по солнцу, испепеляющему днем, но дарящему благодатное тепло в вечерни и утрени часы. На севере все было по другому. Одежда служила не украшением, а средством выживания. Здесь не было цветов, экзотических фруктов, и самое главное здесь не было солнца. На севере она была чужой. А север был чужим для нее. Она поняла это, когда первый раз за свою жизнь переплыла Узкое море. Тогда, девчонкой, ее поразил тот размеренный ритм жизни жителей Эссоса. Там не было вечно суровых людей, все время думающих о каком-то долге, людей, живущих одной честью, людей, осуждающих ее жизнелюбие поджатыми губами или презрительным взглядом. Она чувствовала себя частью той жизни. Все-таки место летнего дитя — на Юге.       Когда Джон ушел спать, она не пошла за ним. Ей не хотелось причинять ему боль, которую она увидела в его глазах. Пусть спит, думала она, он так устал, так измучился. Пусть отдыхает сегодня, но когда-нибудь, когда-нибудь он будет моим. И тогда ему не вымолить пощады. Какими бы печальными глазами он не посмотрел. Сидя у догорающего огня, она вспоминала теплое море и горячее солнце. Воспоминания дарили иллюзию тепла, и холод ненадолго отступал. Если бы у нее еще осталось вино, она упилась бы им до скотского состояния. Но вина не было. Как и эля, как и вообще любого другого алкоголя. Обхватив колени руками, она смотрела в темный угол у стены, где укрывшись шкурами и шерстяными тряпками, некогда бывшими одеялом, лежал человек, незнакомый ей, но так необходимый ей. В этой неестественной тяге к Джону было что-то пугающее, зловещее. «Иди на свет», шептал ей голос во сне, и светом ее был мальчик-бастард. Мотыльки тоже летят на свет, вот только встречают лишь свою смерть.       Угли в очаге дотлели. Хилые стены не могли долго сохранять тепло от ледяной бури. Девушка зажгла единственную свечу и поставила ее возле кровати. Она не знала, спал ли он или просто лежал, отвернувшись к стене, притворяясь, что спит. Осторожно и тихо она подползла к нему. Она опять была хищником, а он ее добычей. Больше не хотелось жалеть его и щадить. Ей хотелось лишь обладать им, почувствовать его наконец в себе, отдаться ему. Она смотрела на его кудрявые черные волосы, собранные на затылке, смотрела на его мертвенно-бледную кожу, пересеченную в нескольких местах красными язычками шрамов. У Эллии перехватило дыхание. Вот он здесь, так близко, что можно коснуться. Ее путь в эту лачугу был так долог и тернист, так много испытаний ей пришлось преодолеть, что права на ошибку просто не было. Желание опять возобладало над разумом. Одежда спала на пол, и смуглая кожа покрылась мурашками. Она пролезла под одеяло, а хотелось пролезть под его кожу, чтобы стать с Джоном одним существом, чтобы он не смог больше ее оттолкнуть. Ее гибкая фигура обвила его мускулистое тело, словно змея. Влажными и горячими губами она дотронулась о его шеи. Она чувствовала, как все его естество напряглось, слышала, как он пробурчал что-то неразборчивое. Значит, он действительно спит. Но ничего, она сделает все за него, все-таки ей это нужно больше. С небольшим усилием она перевернула сонное, расслабленное тело на спину, и забралась сверху. Ее холодные пальцы впились в его тело. Она покрывала поцелуями каждый его шрам, словно стараясь залечить, заставить красные рубцы исчезнуть с его бледной кожи. Эллия спускалась ниже, очерчивая прижатыми ладонями каждый сантиметр его плоти. Влажные губы добрались до его паха, курчавые черные волоски неприятно щекотали нос, лезли в рот, мешали дышать, но ослепленная страстью еще девушка этого не замечала. Она целовала его там, оставляя капельки влаги, слизывала его соленый пот, чувствуя, как его естество откликалось на ее ласки. Глаза Джона оставались закрытыми. Лишь прерывистое, тяжелое дыхание, вырывавшееся из его приоткрытых уст, давало понять, что он все еще жив, что он все еще чувствует.       Ее тело горело страстью, губы иссушились, пот выступил мелкими каплями на груди и лбу. Как в полусне, она смотрела на смотрела на мужчину, беспомощно лежащего под ней. Ее сухие, колющиеся губы коснулись святыни его тела. Белый бугорок напрягся, наполняясь кровью и увеличиваясь. Узкий змеиный язычок коснулся багровой плоти. Джон вздрогнул. Судорога пробежалась по его телу, зажатому между холодной постелью и горячим телом дорнийки. Вместе со вздохом его губы исторгнули имя, говорившее о снегах, холоде и тоске, и ничего не говорившее Эллии о его обладательнице. Оно больно ударило ледяным хлыстом, оставляя обжигающий след. Губами она впилась в покрытый волосами лобок. Она хотела, чтобы он пробудился, что бы заметил ее, что бы он выдохнул ее имя. Ведомые яростным желанием, ее губы обхватили красную головку его члена и спускались все ниже, ниже, ниже. Он полностью заполнил рот, глотку, мешал дышать. Она захлебывалась его мускусным запахом и своей слюной, вытекавшей из раскрытого рта. Она выпустила его, ощущая опустошенность и жадно вдыхая ледяной воздух. Он все еще спал, нервно дергаясь и бормоча что-то неразборчивое. Ей не хотелось прислушиваться к его голосу, не хотелось услышать еще раз ледяное имя.       Член Джона уже стоял. Девушка не стала медлить и взобралась сверху. Плавно покачивая бедрами, она медленно насаживалась на его пульсирующий орган. Рой мыслей в голове сводил ее с ума. Как только все закончится, он будет в гневе, будет ненавидеть ее. Но она могла отдаться лишь на его милость и милость богов. Пускай злиться, пускай ненавидит, но если она не сделает этого сейчас, то неудовлетворенная потребность, которая раньше дарила теплоту внизу живота, подстегивала ее на риск, сожжет ее изнутри.       Одно резкое движение разорвало печать невинности. Девушка закричала от боли, припав к груди Джона. Белый волк встрепенулся, словно пойманная в силки птица. Он хотел было вскочить, но властным движением Эллия уложила его обратно. Он больше не мог пошевелиться, его руки были прижаты к бедрам, ногти Эллии впивались в мраморную кожу, оставляя красные следы. — Эллия, не… — он не успел договорить, ее влажная ладонь зажала его губы. Слова были лишними. Они мешали ее страсти, опошляли каждое движение. Гибкое тело девушки извивалось змеиными движениями, она то опускалась, то поднималась, перемазывая их тела девственной кровью.        Его взгляд путался в ее изгибах, теряясь в мыслях, забредая в далекие воспоминания. Он смотрел на нее запуганными мальчишескими глазами, он опять был мальчиком-бастардом, робеющим, боявшимся прогневить мачеху связью с девушкой ему не предназначавшейся. Ее тело двигалось все быстрее и быстрее, ее ногти впивались в его плоть все сильнее, выпуская по капельке его кровь. Он закрыл глаза, отдаваясь на ее волю, передавая свое тело хрупкому тирану извивающемуся над ним. Как бы он ни старался, перед его глазами опять стояла одичалая девчонка, поцелованная огнем, его первая женщина, его первая и единственная любовь. Гробовую тишину комнаты прерывали ее тихие постанывания и его судорожные вздохи. Он сдерживал себя до последнего. Впрочем, как и во всем остальном. Он содрогнулся всем телом, издав короткий звериный рык, и Эллия ощутила его горячее семя в себе. Оно мешалось с ее кровью, наполняя ее, доводя до экстаза. Она бессильно опустилась на него, приникнув головой к его груди, утыкаясь лицом в его тело. Его руки были свободны, она больше не удерживала его. Член Джона был еще в ней, постепенно обмякающий, но еще горячий. Белый Волк не смотрел на нее, он оставался неподвижен, не желая видеть реальность, не желая принимать ее. — Джон, — тяжело выдохнула она, — давай останемся здесь. Давай никуда не пойдем? Ее слова возвратили его в заснеженную лачугу, вырвали из воспоминаний. Он резко открыл глаза, почти вскочил, одним движением сняв ее с себя. — Что? — задыхаясь, спросил он. — Что ты сказала? — может ему примерещились эти забытые слова из такого далекого прошлого. — Я говорю, давай останемся тут. Зачем возвращаться в Винтерфелл, зачем идти сражаться так далеко. Давай останемся тут, — на него смотрели черные глаза наивной девочки, совсем еще ребенка.       Он ничего не ответил. Джон смотрел куда-то вдаль, переваривая в отяжелевшей голове все, что только что произошло. Кем была девушка, забравшая его семя: рыжеволосой Игритт из его воспоминаний, приведением, сном? Или это была Эллия, дорнийская дикарка, бравшая свое не спрашивая. Наконец он заметил кровавое пятно на постели, на своих бедрах и увядшем члене. Нет, это было слишком, она не могла этого сделать. Он в ужасе обхватил свою голову руками, сдавливая с силой виски. Жалость к глупой девочке, сочувствие, ненависть, злость, все чувства давили на него, сдавливали мысли, приглушали дыхание. Он привлек ее к себе и обнял. Впервые по настоящему, как женщину. Он обнимал ее, сокрушаясь над ее уже поломанной судьбой. Его шершавые губы кались ее лба, это было неприятно, и в то же время это было лучший момент ее жизни. Эллия совсем притихла, словно котенок, она лежала в его объятьях и не могла разделить его всепоглощающую печаль.       А ветер продолжал завывать в щелях стен, нагоняя все больше снега, холода, льда. Они не чувствовали его жгучих прикосновений. Они вообще ничего не чувствовали.