Winter has come

      Они превратились в Первых людей, что выживали в ледяной пустыне тысячи лет до них, тысячи лет до их предков, тысячи лет до одичалых. Они замкнулись в маленьком пространстве маленького домика с покосившейся крышей, чудом оставшегося целым под буйными ветрами, несшимися с самого Севера. Как и старшие дети лорда Старка Эллия помнила последнюю зиму. Она была еще очень маленькой, хрупкой юной девочкой. Ветра выли точно также, только в башнях Винтерфелла всегда было тепло. Она ходила в своих пестрых платьицах, присланных ее дядей из Дорна, и совсем не чувствовала холода. Маленьким девочкам нечего делать на улице зимой, когда все самые жуткие твари выбираются наружу. Но ее пугала ночь. Солнечный свет редкий гость зимой. Мрак вселял ужас, заставлял верить сказкам старухи Нэн и молиться всем богам Вестероса о короткой зиме и долгом лете. Маленькая принцесса ходила в септу вместе с суровой леди Кейтилин и Сансой, она становилась на колени и повторяла за леди Старк заученные, надолго застрявшие в памяти слова. «Пусть Воин дарует нам отвагу, пусть Кузнец одарит наших мужей, сыновей и братьев силой, пусть Матерь смилуется над нами, пусть Дева сохранит нашу чистоту, пусть Старица дарует нам мудрость и пусть Неведомый оградит нас от смерти. Семеро пошлите короткую Зиму и долгое Лето!». Еще несколько минут они стояли молча, преклонив колени, и каждая молилась о своем. Леди Кейтелин, несомненно о своих детях, не забывая попросить смерти бастарду Сноу, Санса молилась о своем будущем муже, которого рисовала в фантазиях еженощно, а Эллия молилась о своем единственном друге, единственном кого считала достойным, что бы молиться за него. Та зима была короткой. Снег хоть и падал с потемневших небес, но не вел за собой орды мертвецов и не превращал округ в непроходимый ледяной ад. Говорят, такой зимы не было уже тысячу лет. И почему ее угораздило родиться в такое страшное время?       Эллия заснула в его руках, нежных, но таких сильных. Утром все будет по-другому, утром он возненавидит меня, — надоедливые мысли лезли в голову, переговариваясь между собой, — но сейчас, же не утро, значит, я могу хотя бы уснуть счастливой. Веки стали свинцовыми и не было никакой возможности открыть их, руки превратились в вату, почти невесомые они были поджаты у обнаженной груди. Сон не поглотил ее, словно огромная волна, но наступал медленно, приятно утяжеляя каждый кусочек тела. И впервые за долгое время сон ее был красочным, ярким. Никаких голос и липких мерзостей, никакой темноты и пустоты. Во сне она видела свою мать. Такой, какой рисовало ее еще детское воображение. Темные густые волосы ниспадали на плечи женщины. Ее глаза были точь в точь как глаза самой Эллии: черные, миндальной формы, обрамленные густым рядом ресниц. Ее нежные руки приятно пахли миндальным маслом, ладонь касалась щеки юной принцессы, оставляя приятный след. Дерия Мартелл была грациозной, как лань и ласковой как голубка. — Что же ты наделала, дитя? — красивые глаза наполнились печалью, — Что же ты наделала?       Девушка хотела ответить, но голос ее не слушался. Она хотела так много сказать, что не могла произнести ни слова. Слезы затмевали взор, и женщина превращалась в размытые тени ярких красок. — Мама, простите, — сквозь сон и рыдания лепетала девочка, ставшая женщиной. Кровь между ног засохла, неприятно стягивая кожу. Она проснулась, ощущая себя грязной, обесчещенной, немытой дикаркой.       Джона не было в комнате. Эллия опять осталась одна. Она не знала, когда наступило утро и наступило ли вообще. Буря за стенами не утихла, ветер все так же трепал ветхую лачугу. Но было немного светлее, чем когда она засыпала, ночь уступила дню, пускай и ненадолго.       Ей стоило больших трудов выбраться из-под тяжелых теплых шкур, в холодную пустую комнату. Она надела, валявшиеся рядом вещи, закуталась в плащ и все-таки решилась выйти за дверь. Снежный мрак все так же кружил в воздухе. Она могла вытянуть руку и не увидеть своих пальцев. Выдвигаться в Винтерфелл было бы самоубийством. А здесь был, какой никакой приют. Только вот еды не было, как и дров. Руками она загребла рыхлый снег и окунула в него лицо. Он пощипывал кожу, и будоражил мысли. Умывшись, таким образом, она заметила вдалеке размытый силуэт. Наверное, это Джон, проверял, не объявились ли его люди, или просто отходил помочиться. Странный он все-таки, ведет себя будто не человек, будто у него не бывает никаких потребностей, и будто бы он ничего не хочет.       Джон приблизился, настолько, что бы она могла рассмотреть его мрачное лицо и перевязанные веревкой дрова. Конь, привязанный под навесом, встрепенулся, завидев хозяина, и заржал. — Буря не утихает, мы не сможем сегодня вернуться, — он не смотрел на нее, он не мог взглянуть ей в лицо. — Все звери попрятались или убежали, я не смог поймать даже зайца.       Эллия молчала, тоже не в силах взглянуть на того, кому вчера отдала свою невинность. — Придется убить его, — свалив двора у порога, Джон грустно похлопал коня по шее. — Как, по-твоему, мы тогда вернемся домой? — она решилась посмотреть в его угрюмые глаза. — Если мы не поедим, то вообще не вернемся. Нам нечем его кормить, и буря не собирается стихать в ближайшее время, — он захлопнул за собой дверь дома.       Девушке было жаль животное, но Сноу был прав, буря могла закончиться завтра, или через несколько дней, а без еды им долго не протянуть. Она достала из-за пояса короткий изогнутый кинжал и подошла к лошади. Потрепав его за загривок, она обвила руками его шею. Слезы предательски наполняли черноту глаз. Конь будто чувствовал, что смерть его близка. Он покорно склонил голову и не сопротивлялся.       Один точный удар кинжалом в артерию заставил животное издать предсмертный стон и рухнуть в снег. Почти черная густая жижа выливалась из маленького отверстия, наполняя своим ужасным цветом всю поверхность вокруг. Разделывать тушу пришлось прямо на пороге, тащить тело в дом не имело смысла, а более подходящего места не было. Джон застал ее по локоть в крови, с зареванным лицом и раскрасневшимися от холода щеками. — Я думал тебе приходилось раньше убивать, — голос выдавал удивление. — Мне приходилось убивать мужчин с оружием в руках, женщин с оружием в руках и кое-каких чудищ пострашнее женщин и мужчин с оружием. Но я никогда не убивала привязанное животное, даже не имеющие возможности сбежать, — ей стоило больших усилий вновь не разреветься. — Ты все еще такой ребенок, — холодно произнес Джон Сноу. — Я мог бы сделать это сам.       Джон помог ей закопать часть разделанной туши в снег и сам приготовил ужин. Ели они в полной тишине, глядя на разведенный огонь, на темнеющее небо, сквозь маленькое оконце, на пол, на стены на потолок, главное не друг на друга. Эллии снова мерещилось, что они остались единственными выжившими людьми, что белый буран, бушевавший за окном, поглотил весь остальной мир, юг, север, запад и восток. Осталась лишь хлипкая хижина в лесу, не имевшем названия. По прихоти богов старых или новых, или еще неведомых им, они стали, или всегда были Первыми людьми. И она в глубине души благодарила неведомых владык за эту хижину и за Джона.       Сумерки сгущались, обволакивая все пространство вокруг, заполняя тьмой оконце, углы, все, куда не доходил свет догоравших дров. Молчание давило и на Джона, и на нее. Но никто не решался его нарушить. О чем им можно было говорить? О том, что произошло прошлой ночью, не давали заговорить рамки приличия, все еще властвовавшие над ними. О прошлом не давало заговорить то, что произошло прошлой ночью. О будущем было бессмысленно говорить, так как неизвестно наступит ли оно. Так они и сидели, съедаемые тоской, молчанием, невысказанными упреками, самими собой. И если бы угли в очаге окончательно не потухли, то просидели бы они еще долго.

***

      В темноте проще не замечать друг друга, или делать вид, что не замечаешь. Надо было идти спать, надо было хоть что-то делать. Оба ждали, когда встанет другой. Но Эллия все же уступила это право ему. Еще вчера она решила отдаться на его волю, подчиняясь беспрекословно. Так наверно Первая женщина подчинялась Первому мужчине, ведомая древними инстинктами. Самки всегда уступают самцам. Холод и одиночество превратили их в самку и самца. Рамки приличия и прочая ерунда не имели значения. Если они одни во всем мире, так не все ли равно? Пусть даже этот мир ограничивается четырьмя деревянными стенами, покосившимся потолком и промерзшим земляным полом.       Джон снял часть одежды и стоял, чего-то ожидая. Видимо теперь была ее очередь. Эллия удивлялась своему смущению, сковавшему тело. Еще вчера она сама взяла его, ни капли не смутившись и не предаваясь сомнениям. Что же изменилось сегодня? Почему она чувствует, как горят ее щеки, почему она чувствует неловкость? Она и так заставила себя ждать. Пришлось скинуть одежду, пришлось обнажиться перед этим мужчиной, почти для нее чужим. Но Белый волк не торопился отправиться в мир сновидений. Эллия ощутила его руку на плече и это прикосновение обожгло ее холодом. Он был не тем Джоном, не вчерашним мальчишкой. О словно бы отдалился от нее еще сильнее, стал совсем чужим человеком. Не получив отпора, он подхватил ее на руки и положил на кровать. Этой ночью он взял ее сам. Взял на кровавых простынях, так как Первый мужчина брал Первую женщину. Без ласк, поцелуев и ненужных ужимок. Может он подчинялся пресловутым инстинктам, зову плоти, желанию или чему-то еще. Может он представлял на ее месте ту, другую девушку, чье имя до сих пор стучало в ушах Эллии. Может представлял еще кого-то. А может вообще не представлял. Все это не важно, незначительно. Мелочи. Главное, что он обладал ею. И ее наполняло счастье, с каждым толчком, с каждым его вздохом.       Все закончилось довольно быстро. Плоть наполнила другую плоть белой субстанцией, кровь смешалась с кровью. Издав яростный рык, самец закончил свое дело. Первый человек уступил место настоящему Джону, избегающему прямых взглядов, прямых прикосновений. Сегодня он не обнимал ее, сегодня он повернулся к ней спиной, и это было хуже любого обвинения, больнее любого удара. Девушка беспомощно сжалась в комок, кутаясь в мех мертвых животных. Ее тело не могло еще долго успокоиться. Оно еще помнило другое тело внутри. От этого было еще хуже, от этого она чувствовала зияющую дыру, свою неполноценность, незаполненность. Без Джона ей не согреться лютой зимой, без Джона ей не выжить.