Winter has come

      Снежная буря успокоилась только на четвертые сутки. Небо прояснилось, выглянуло холодное зимнее солнце, так неприятно, резко очерчивая все вокруг, что глазам становилось больно. Они провели вместе четыре ночи и три дня. Такие долгие дни, что казались вечностью, и такие короткие ночи, что казались мгновением. Днем Джон был обычным Джоном: молчаливым, угрюмым мрачным мальчишкой. Но только ночь вступала в свое время, он становился неведомым ей мужчиной, желавшим ее плоть. Там, где его шершавые, мозолистые руки прикасались к нежной коже бедер, синели, желтели, отдавали различными цветами небольшие синяки. На пару коротких минут он становился зверем в облике человека или озверевшим человеком, разница не большая. Но это настораживало и даже пугало Эллию. Она помнила его другим, она знала его другим, он был другим. Тихая ярость и скрытая грубость, которые проявлялись в его движениях были не свойственны Джону-мальчику. И даже думая о Джоне-мужчине, повзрослевшем, прошедшим столько боли, лишений, она не представляла что он может быть таким. Что-то пошло не так. Что-то в его жизни круто поменяло его сущность, подменило примитивным набором черт. Но больше всего ее угнетало и в то же время раздражало то самое ледяное имя, которое беззвучно слетало с его губ на самом пике и опадало на ее обнаженную душу тихими снежинками. Она чувствовала ее присутствие. Она всегда была рядом. Так близко, что щемило ее разодранное сердце.       Джон не говорил о ней. Эллия не знала, как она выглядела. Может быть даже к лучшему. Ведь если бы ее безликий дух обрел еще и явственные черты, стало бы совсем невыносимо. Сначала она появлялась лишь, облекаемым в звук именем, затем она стала появляться в кромешной тишине, на мгновения, когда Джон «любил» лежащее на постели тело, в конце концов она перестала пропадать. Появлялась во снах, во время пробуждения, сопровождала девушку весь день, ни отдаляясь ни на шажок. Эллия чувствовала несуществующий взгляд на себе постоянно, все время. И вот вместе с ней стало приходить чувство вины. Неприятное, тяжелое, липкое чувство, обволакивающее все тело, всю душу, не дающие продохнуть. Сны стали кошмарами, а жизнь стала сном. Голова кружилась, тело было невесомым, а слова заплетались, словно змеи, на языке, оглушая своей невысказанностью. Из болтливой, свободной и жизнерадостной, Эллия превратилась в молчаливое, замкнутое существо. «Как хорошо быть несвободной, как хорошо принадлежать ему», привнесенная кем-то извне, кем-то забытым, мысль крутилась, крутилась, крутилась в ее голове.       И вот все это кончилось, с лучами холодного, бесцветного солнца, с тишиной, непривычной, режущей слух сильнее воющих ветров. Но что значило это? Что она обретет свободу, обретет снова себя? «Глупая, ведь это невозможно. То что мертво умереть не может, говорят кракены с Железных островов. А ты всегда была такой, прячась под выдуманными масками.» Нет, это говорило не она сама, это говорил все тот же голос из плохого сна. Голос принадлежащий Красной ведьме, лживый голос. Разве она ее не обманула? Разве она не твердила, что нужно идти на какой-то, седьмое пекло его побери, свет? Проклятая жрица проклятого бога. — Непреклонная, несгибаемая, не сдающаяся, — твердила она себе каждое новое утро, под вой бури, вставая с кровати, больше похожей на смертное, чем на любовное ложе.       Непреклонная преклонилась, несгибаемая согнулась, не сдающаяся сдалась. Пусть на время, пусть только перед одним человеком, этого было достаточно. И вот конец этому аду, этому раю на земле, в зиме. Нужно было отправляться в путь, пока не случилось что-нибудь еще. Пока зима не забрала их, пока Иные не добрались, пока они еще живы хотя бы снаружи.       Они вышли с первыми проблесками утра. С холодным солнцем, не таким, какое изображено на гербе Мартеллов. Дороги замело колоссальными снегами. Пришлось протаптывать путь самим. И не смотря на то, что Эллия тащилась за Джоном, стараясь ступать по его следам, идти было чертовски тяжело. Ее ноги не были достаточно длинными и постоянно утопали в сугробах, тело бестолково путалось в несоразмерном плаще, ножны волочились по тем же сугробам, то и дело цепляясь за обваленные ветки, спрятанные под толщей снега. Но хуже всего было то, что они не знали куда им идти. Конечно, Джон Сноу в этом не признавался, уверенно шагая в никуда, но она видела в его взгляде растерянность, когда он озирался в поисках хоть какого-нибудь намека на знакомую местность. Если не знаешь конечного назначения пути, идти становиться еще тяжелее. Они могли прошагать еще сотни миль, не найдя ни приюта, ни ночлега, ничего. Каждый раз падая в пушистый снег, Эллия мечтала умереть на месте, не вставая, не растирая дальше и так натертые ноги. Каждый раз поднимаясь, она поносила на чем свет стоит весь Север, проклятую Зиму, холод и снег. Кровь мерзко хлюпала в сапогах, пот едва образовавшись, холодел под плащом, оттаивающий на лице снег мешал стекал на глаза.

***

      Они шли весь день, весь чертов день. Шли неизвестно куда, не останавливаясь, не отдыхая. Шли, шли, шли, шли. И наконец боги смиловались. В сумерках загорелись огни таверны. Она стояла одинокая, чернеющая, спасительная. Последний приют путнику, идущему на Стену, последний оплот цивилизации. Уставшие, голодные замерзшие, они накинулись на еду, словно звери, одичалые люди. Куропатки, чечевичная похлебка, горячий хлеб и темное, пенистое пиво были съедены, выпиты в считанные минуты, без остатка, до последней капли, до самой маленькой крошки. Развалившись на деревянных скамьях по обе стороны стола, они не смотрели друг на друга, ощущая себя чужими друг другу, думая каждый о своем. Кроме хозяйки таверны в небольшом зале были только два вечных одиночества, не могущих соединиться.       Джон наконец нарушил тишину басистым кашлем. Опять эта ужасающая серьезность во взгляде, опять ледяная маска на лице. — Эллия, — собственное имя показалось ей чужим, — прости меня. Я не должен был, — он запнулся не находя приличествующих слов, хотя обоим было понятно о чем собственно речь. — Я не должен был делать того, кхе-кхе, что делал. Это было ошибкой. То, что случилось, было моей ошибкой.       Яростные огоньки заиграли в черных глазах. «Ах, вот оно что. Ошибка». Она не могла прибегнуть к напускной холодности или безразличию, слишком недолго она прожила среди снегов и льда. Лицо ее пылало, глаза сощурились, а губы искривились. Она молчала, испепеляя его взглядом. Но вот незадача, взгляд не мог испепелить, лишь только разлетаясь о ледяную броню человека напротив. — И что? — как ни странно, но голос не выдавал злости или волнения, звучал ровно, будто издаваемый не ею. — В смысле? — лед пошел трещинами, Джон непонимающе смотрел в черную бездну глаз напротив. Ему казалось, что вся она исчезла, заслоненная чересчур огромными миндалинами с ресницами. — Что теперь? Что ты будешь делать? Что буду делать я? Хотя, дай угадаю, ты настойчиво потребуешь моего отъезда, не оставляя мне выбора. А себе запретишь думать об этой «ошибке», бесконечно возвращаясь к мысли о ней, коря себя, занимаясь излюбленным самобичеванием в дальнем углу своей комнаты. Так, Джон Сноу? — ее слова были ядом, стекающим с зубов загнанной в угол, взбешенной змеи. — Перестань, это ни к чему, — его голос выдавал ужасную усталость, моля об отдыхе, прося о пощаде. — Отчего же? — Оттого, что у нас все равно бы ничего не вышло, ничего бы не получилось. Ни тогда, ни сейчас, — бессильный гнев сжал его кулаки, кожа перчаток натянулась, очерчивая костяшки. — Ты не изменился, Джон. Все так же боишься, что тебя накажет леди Старк ненавистным взглядом? Хотя теперь, ты скорее боишься, что она придет тенью, мучить тебя ночью, пронзая ледяным взглядом? Или боишься ту, чье имя постоянно бормочешь во сне, обрамляя его пронзительными вздохами в то время, когда твой член во мне? — поток отравленных слов лился и лился, застилая все горячей ненавистью, опережая мысли.       Если бы это был не Джон, он бы наверно ударил ее, заставив заткнуться, прекратить плеваться желчью. Но это был Джон, благородный, воспитанный благородным лордом Эддардом Джон. И она говорила и говорила, не останавливаясь, не прекращая хлестать колкими фразами. А он лишь мрачнел с каждым словом все сильнее. Смотрел на нее исподлобья, бессильно скалясь. Морщинки собирались в черные полосы под уставшими глазами, губы дрожали от переполнявшего его гнева. Эллия же напротив, сидела гордая, величественная, упивающаяся своей минутой сладкой мести, мести за всю ту боль, за все те муки, которые он ей причинил.       Но даже его терпению был конец. Ударив по столу кулаком, он заставил ее наконец замолчать. Девушка пришла в себя, ее голова вжалась в плечи, спина ссутулилась, а руки свились в замок. Она сидела, как нашкодивший ребенок, что не осознавал своего проступка, пока его не наказали. — Ты даже не представляешь, что я испытал, что я видел, через что я прошел, — он цедил слова сквозь зубы, силясь сдержать крик, не поднять на нее голоса. — Я видел мертвецов, убивающих живых и Иных, поднимающих сотни мертвых одним движением руки. Я видел, как умирают мои товарищи, я видел, как погибла моя, — тут он запнулся, переводя дух, — как погибла женщина, которую я любил. Я видел, как упал мой брат, пронзенный стрелой в нескольких шагах от меня. А ведь он был совсем ребенком. Но и он умер. В моей семье практически не осталось живых. Я сам не живой. Я был мертв, предан своими братьями, предан теми, кого защищал, предан мальчиком, который был не старше Рикона. Они дырявили мое тело кинжалами, загнав в угол, словно пса. Они дырявили меня, а я ничего не мог сделать. Когда умер отец я тоже ничего не мог сделать, когда умер Робб, я тоже ничего не мог сделать, когда проклятая стрела пронзила Рикона я снова не мог ничего сделать. Но теперь я должен сделать хоть что-то, я должен спасти своих оставшихся близких, спасти всех живых от мертвецов, что идут за ними.       Джон замолчал, блуждая взглядом по столу, собираясь сказать еще что-то, что никак не лезло из пересохшего горла. Эллия только было приоткрыла рот, еще не издав и звука, как Джон поднял ладонь, не дав наговорить ей еще больше глупостей. Она поникла, почти скрывшись за столом, словно пытаясь защититься от потока искренности, которой совсем не просила. — И сейчас я обязан остановить ходоков, с их мертвой армией, больше, чем когда-либо. Потому что я умер, потому что я видел то, что бывает после. Все россказни про небеса и пекло все это ложь. Там нас ничего не ждет. Лишь только покой, могильный, холодный покой. Но у тех, кто присоединиться к ходокам не будет даже этого. И если я этого не сделаю, то все, в чьих жилах еще течет кровь, обречены. Я не имею права отвлекаться, я не имею права быть с тобой или с кем-либо еще. Ночной дозор не просто так дает свою клятву. Ведь если мне будет, что терять, то я буду уязвим, слаб. Я не смогу выполнить свой долг. А твой долг — уехать.       Договорив, он встал из-за стола, оставляя Эллию наедине переваривать услышанное, и пошел в свою каморку, на втором этаже.       Девушка оставалась неподвижной, придавленная грузом откровенности, пораженная и напуганная. Если бы хозяйка ночлежки не осведомилась у нее, как долго та собирается просиживать внизу, и не пора ли ей отправляться в постель, то она так бы и просидела до рассвета. Наверху ее ждала холодная одинокая постель, темнота и бесформенный дух, поселившийся в ее голове прочно засевший в мыслях.