Winter has come

      Нанять пару лошадей было чудесной мыслью. Ее, как ни странно, предложил Джон. Лошади были старые, почти истощенные, тащились так медленно, что пеший путник с легкостью обогнал бы их. Но пеших путников не встречалось, как и любых других путников. Зима всех загнала по домам, по теплым углам, куда мороз еще не доходил. А ехать верхом все же удобнее, чем волочить ноги по рыхлому снегу, постоянно проваливаясь и падая. Перед глазами опять были бескрайние снега, чернеющий где-то вдалеке лес и опять снега. Унылые, скучные пейзажи. Унылая, скучная езда. Унылые, скучные мысли в голове. Переговаривались между собой они крайне редко. И то, перебрасывались короткими фразами ни о чем, бессмысленно ворочая языками. И все же они ехали слишком медленно. С такой скоростью, до Винтерфелла оставалось еще пара дней пути.       Как бы Эллия не стучала пятками по обвислым бокам своей кобылы, так никак не желала переходить даже на рысь. Отчаявшись хоть как-то ускорить ленивое животное, девушка принялась ерзать в седле, то почти ложась на загривок, то откидываясь назад, то попросту вертясь в разные стороны. Джон старался даже не смотреть в ее сторону, лишь бы не спровоцировать на новый бестолковый разговор, поддерживать который стоило бы немалых усилий. Джон был не в настроении с самого утра. К неразговорчивости и угрюмости прибавилось еще и отчуждение. Он мрачнел и мрачнел, становился все более суровым и похожим на каменное изваяние, какие стоят в крипте Винтерфелла, более, чем обычно. Эллию это забавляло и она не упускала случая позлить его болтовней, неловкими шутками или, так раздражающим его, насвистыванием дурацкой песенки. Въедчивый мотив стучал по ушам, с тех самых пор, как они выехали из ночлежки. Настойчивый, он вытеснял все остальные мысли, заставляя мысленно повторять свои нотки. Даже ледяное терпение Сноу не могло долго этого выдержать. — Прекрати уже! — воскликнул он, натягивая поводья. — С чего бы? — она смотрела с вызовом, решив для себя, что если ей и придется покинуть Винтерфелл, то она по крайней мере собьет всю спесь с Короля Севера, и уж точно доведет его до белого каления. — Прошу тебя, перестань, — Джон, по-видимому, устыдился вспышке своего гнева. — Что это за надоедливая песня? — буркнул он в конце, смягчая свой холодный тон. — Да ладно тебе, не узнаешь знаменитую «песенку Ланнистеров»? — Эллия залилась смехом. — Ты ее настолько переврала, что узнать практически невозможно, — он попытался изобразить подобие улыбки, но вышло что-то среднее между злобным оскалом и дурацкой ухмылкой. — Уж не к ним ли в наемники ты решила податься? — Упасите Семеро! — ее смех вспугнул птиц, сидевших на ветках ближайшего дерева, и те с шумом поднялись в воздух. — Просто не хочу забыть мелодию. Я собираюсь спеть ее королеве Серсее, прежде чем ее величество подохнет в муках, — девушка упивалась своей кровавой фантазией. — Конечно же от моих рук. Я перережу ее красивую тонкую шейку вот этим вот кинжалом, — она перекинула играющий в лучах валирийский клинок, покрутила его и с самодовольством заткнула его обратно за пояс. — Ты пугаешь своей кровожадностью, — Джон неодобрительно наблюдал за ней. — А ты раздражаешь своей угрюмостью, — в тот момент они проезжали под низким деревом, ветви которого гнулись под тяжестью снежных шапок. Стоило лишь протянуть руку и легонько оттянуть ветку, как толща снега обрушилась на лорда Сноу, превратив его белую горку, восседающую на старой кляче. Эллия рассмеялась еще сильнее. «Леди так не смеются!», воскликнули бы Санса и септа Мордейн в один голос, услышав этот хохот заправского моряка. — Ты с ума сошла?! — он опять был в ярости, совсем по-мальчишески отряхивая, забившейся под плащ снег. Это было настолько комично, что Эллия, хватаясь от смеха за живот, едва не выпала из седла. — Боги, ты бы только себя видел! Какой же ты дурачок, Джон Сноу! — каждое слово перебивалось новыми приступами исступленного смеха, переходившего временами на взвизгивания. — Нет, ты вылитое каменное изваяние из винтерфелльской крипты, — он что-то мрачно буркнул в ответ, но Эллия не стала вслушиваться. — А если серьезно, то я поклялась убить каждого «золотого льва», и убью. И любого, кто встанет на моем пути постигнет та же участь. Единственное, о чем я жалею, что мне никогда не вырвать черное сердце борова-короля из его проклятой груди! — яростные огоньки заблистали в черных глазах. — Этот боров-король, как ты выразилась, был другом моего отца, — Джон опять надел свою ледяную маску. — Он не был твоим отцом, Джон, но если ты так настаиваешь, то лор Эддард погиб именно от тупости и лени светлейшего, седьмое пекло на его голову. И если ты думаешь, что я никогда не была благодарна лорду Старку, то заблуждаешься как никогда, — ее голос становился все печальнее, — я была обязана ему жизнью. И если бы могла, то с радостью отдала бы за него свою жизнь. Ваша утрата была и моей утратой. В нем я пыталась углядеть отца, которого никогда не знала, — Эллия потупила взор, стараясь не расплакаться, не показать своей слабости. — А потому я должна отомстить за свою семью, ту которую я никогда не знала, и ту, которую обрела по милости лорда Эддарда Старка. К стати, по пути из Дорна мне удалось прикончить парочку отбившихся ланнистерских псов. Они так кричали перед смертью, словно подыхающие кошки, право забавно, — в ее тоне опять проскальзывали смеющиеся нотки. — Ну же, не будь таким мрачным, мне становится неловко, — через пару задорных пинков кобыле, Эллии все-таки удалось отправить ее в подобие галопа, и, с заливистым ржанием, та унесла ее в заснеженную даль.

***

      В сумерках они оставили измотавшихся лошадей у дверей очередного трактира. Чем дальше на юг, тем чаще встречались харчевни и ночлежки и тем больше там было посетителей. В зале было тепло и шумно. Весело потрескивали дрова в камине и уютно журчала человеческая речь. Кубки с элем, пивом и вином торжественно позвякивали, а воздух был пропитан сочными ароматами. Северная кухня всегда была бедна на изыски, но что может вкуснее, чем запеченный с яблоками поросенок под кружечку, или две, крепкого пива? Особенно, если с утра во рту не было и тростинки. Они уселись поближе к огню, отогреваясь с дороги, просушивая заледеневшие плащи и покрытые ледяной корочкой перчатки. Снег, оставшийся в волосах Джона таяла, стекая на лицо, отчего тот постоянно тер глаза. Это было забавно, даже очень.       В этот вечер ничто не могло испортить настроения дорнийки. Даже молчаливый Белый Волк, опять упрямо не замечавший ее, никак не мог потревожить ее покоя. А когда он, покончив с едой, отравился спать, Эллия решила остаться, приобщившись к общему веселью. Струны лютни и позвякивание колокольчиков наполняли ее душу давно забытой радостью. Спустя два часа звон стали, шум и визг испуганных женщин вырвал Джона Сноу из забытья. Наскоро одевшись, он выбежал в зал таверны, еще просовывая руку в кожаный дублет. Стараясь отличить действительность от сонных видений, он протер глаза, и непонимающим взглядом обвел помещение. Эллия стояла на столе, окруженная тремя головорезами. Из оружия в ее руках был только лишь кинжал. Свои мечи она оставила с лошадью. Нападавшие же были вооружены хоть и поржавевшими, но все же мечами. Под столом валялся труп мужчины с перерезанным горлом, кровь еще вытекала из его раны, растекаясь по дощатому полу. — Прекратить! — взревел он, обращая на себя внимание всех присутствующих. — Как Король Севера, приказываю остановиться! — ему стало вдруг неловко, от собственных слов, но голос не дрогнул. — Не вмешивайся, Джон, что б тебя! Это мое дело, — девушка обернулась, и Сноу увидел рассеченную бровь и окровавленную губу на ее лице. Одежда была порвана в нескольких местах, открывая взору ссадины. — Грязная шлюха! — закричал самый крупный из нападавших, по-видимому главарь.       На нем не было ни гербов ни других отличительных знаков какого-либо из великих домов Севера. Он схватил ее за руку, стаскивая со стола, но дорнийка успела всадить кинжал в его предплечье, прежде, чем оказалась на полу. Разбойник взвыл от боли, ухватив Эллию за косу. Удар эфесом в лицо заставил девушку на секунду замешкаться. Она прикрыла ладонью саднившую скулу, но уже в следующее мгновение оказалась сверху мужчины, всаживая острие кинжала глубоко в его жирную шею. Кровь из раны брызнула фонтаном, окропляя ее лицо. Злорадно ухмыляясь, она встала, ожидая нового нападения, но лишившись главаря, двое других побросали свое оружие и поспешили скрыться. Тяжело дыша она победно оглядела зал. Женщины прятались за перевернутыми столами, все еще не решаясь вылезти из укрытий. Только трактирщица поднялась из-за своей стойки. — И кто будет заплатит мне за урон, Иные вас побери? — с совершенно невозмутимым видом произнесла она, забрасывая грязное полотенце на плечо. Это была матерая женщина, повидавшая многое на своем посту. Эллия ничего не ответила, бросив ей небольшой кошелек, который она только что сняла с тела убитого. — Надеюсь этого хватит, — с вызовом посмотрев на хозяйку, девушка прошествовала до входной двери, под пугливые взгляды и в полном молчании. Трактирщица было явно не из брезгливый и тут же принялась пересчитывать монеты. Джон вышел сразу за ней. Он застал Эллию, вытиравшую кинжал об рукав продранной куртки. Ее кровь все еще кипела, не давая телу почувствовать обжигающие прикосновения холода. Он собрал немного снега в руке и осторожно приложил к ее лицу, в то место, куда пришелся самый сильный удар. Девушка сморщилась от неприятного прикосновения, но не отдернулась. — И не смей меня обвинять. Они первые начали, — устало проговорила она, сплевывая кровь, и утирая рукой губы, — седьмое пекло, какая я теперь красавица, а? — она попыталась улыбнуться, но из разбитой губы стала сочиться кровь. — Что произошло? — Джон внимательно смотрел на нее, все еще плохо соображая. — Один из этих ублюдков стал приставать ко мне, ну и пришлось научить его хорошему тону. Да вот только, я не думала, что у него столько дружков, — она потрогала бровь, снова морщась от боли. — Сволочи, надеюсь на том свете им будет по-хуже. — Почему с тобой всегда столько проблем? — Сноу устало вздохнул, утирая кровь с ее лица. — Тебя нельзя оставить ни на секунду. Придется запирать тебя на ночь в комнате, — он попытался пошутить, но вышло как-то совершенно не смешно. Эллия смотрела на него исподлобья, неодобрительно и затравленно. Она все еще защищалась, но уже не от тупых мужланов, а от Джона. — Я должна была это сделать. Ничего ты не понимаешь, — она отстранила его руку, не отводя глаз. — Тебя уж верно никогда не домогались такие ублюдки. — Твоя правда, — его лицо опять помрачнело, — но ты слишком упиваешься кровью. Ты будто наслаждаешься убийством. — Вот только не надо читать мне мораль, Джон Сноу, — она огрызнулась, хватая его за руку. — Все мы, обагрившие руки в чужой крови, наслаждаемся процессом. И не ври, что тебе не нравиться убивать. Я тебе не поверю. Всем нравится чувствовать власть, а лишать кого-то жизни, значит иметь власть над его жизнью. Если бы мне не нравилось вскрывать чужие глотки, потрошить тела, то я бы скорее подалась в шлюхи, чем в наемники.        Она зашла обратно в трактир, оставляя Джона наедине с его мыслями. И ему было о чем подумать. Еще недавно он мог без зазрения совести сказать, что она не права. Но после собственной смерти и воскрешения, он уже не мог назвать себя прежним Джоном. Словно часть его души осталась в той пустоте, откололась и никогда больше не вернется. На поле перед Винтерфеллом он словно обезумел, захлебываясь кровью врагов. Прежний Джон не наслаждался бы убийством людей, пускай и врагов, но все же живых людей. Но настоящий Джон был беспощаден. Он помнил, как там, на поле, один солдат ублюдка-Болтона, кричал, молил, но он, Джон, не слушал его, слышал лишь стучавшее в висках «убей». И он убил, сталь пронзила тело павшего раз, забрызгивая лицо Джона кровью, пронзила второй раз, но и этого было недостаточно, и тогда она пронзила его еще раз, и звериный рев вырвался из его груди. Он хорошо помнил, как превращал в мясо ухмыляющееся лицо Рамси, как не мог остановиться, как хотелось ему погружать кулаки в его плоть, снова и снова, хотелось вырвать его самодовольные глаза, размозжить его череп, превратить лорда-ублюдка в лужу мерзкой кровавой жижи. И от этого ему было жутко. Было жутко, оттого, что она так права.