Winter has come

      Это неправильно. Так не должно быть. Принцесса испуганно озиралась, желая услышать, что это шутка. Глупая, несмешная, идиотская шутка. Но, в тоже время, какая-то туманная радость поднималась из самых глубин запутанной души. Если все так, то в ее чреве зреет плод Джона. Его сын или дочь. Его дитя. Мейстер все еще сидел возле нее, вглядываясь в ее лицо своими поблекшими от старости глазами. Он ждал от нее чего-то, но она никак не могла понять чего. Его присутствие раздражало Эллию, словно если бы он ушел, то можно было бы притвориться, что ничего не произошло. Она не решалась его выпроводить, а он не торопился покидать покои. — Мейстер, ммм, — тут только девушка поняла, что за все время не удосужилась узнать имя старика. — Друг мой, — конечно же такое обращение никуда не годилось, но все лучше, чем ничего. Она облизнула пересохшие губы и продолжила. — Друг мой, я должна вас просить об одной услуге. Я не знаю, кому вы служите, но знаю, что в Цитадели все мейстеры дают клятву помогать нуждающимся, вне зависимости от их происхождения и так далее. Так вот, друг мой, — она закусила губу, в секундном замешательстве, — я прошу вас сохранить эту весть в тайне. Никто в замке не должен узнать о том, что… о том, что знаете вы, — ее черные глаза отливали металлическим блеском, а в голосе звучала сталь. — В особенности король и его сестра. — Принцесса, я служу лорду этого замка. Если, — он закашлялся так сильно, что казалось, будто сейчас выхаркает свои легкие. — Если это касается моего лорда и короля, то я обязан поставить его в известность. — Это никого не касается, кроме меня, — холодное спокойствие сменилось огненной яростью, она не привыкла получать отказа на свои просьбы. — Клянусь старыми и новыми богами, хотя… в пекло богов! Клянусь своей собственной жизнью, что если ты, старик поведаешь хоть одной душе в этом замке, о том, что здесь произошло, то я вырежу тебе язык! — она резко вскочила со своего места и уже нависла над пожилым человеком в сером одеянии. Девушка угрожающе взирала на него сверху вниз, готовая растерзать несчастного мейстера. — Госпожа, — тяжелая рука Миры легла на ее плечо, — Не надо, госпожа.       Эллия бессильно опустилась на кровать, рукой отсылая мейстера и наемницу прочь. Ей требовалось побыть одной. Когда за ними закрылась тяжелая дверь, она повалилась на простыни, зарываясь лицом в подушку. «Это была ошибка», голос Джона хрипотцой отдавал в ушах. Хороша же ошибка. Густые кучерявые волосы разметались по ее плечам и спине, укутывая, словно плащом. Что теперь будет? Ни она, ни Джон не задумывались о последствиях.       Она не хотела, чтобы Джон узнал о ребенке, не хотела, чтобы он оставил ее в Винтерфелле только из-за ребенка. Это было бы худшим наказанием. Провести всю свою жизнь чужой, ненужной, лишней. Но теперь-то он точно узнает. «Надо было свернуть старику шею, и бежать на юг», она пожалела о том, что повиновалась своей же служанке. «Я бы смогла воспитать ребенка сама, далеко отсюда, там, где ему ничего бы не угрожало!». В тупой ярости она била своими руками по перине и подушке, подымая в воздух пыль и вылетевшие перья. Впрочем, ее бешенство продолжалось недолго. Сон опустился на нее, забирая в темноту, бесшумно и незаметно.       Вновь смешались действительность и фантазия. Вместо холодного Севера, она видела горячий Юг. Эллия так тосковала по ласковым лучам солнца, по теплу, по тем особенным запахам, какие бывают лишь на рынках Эссоса, куда съезжаются торговцы со всех уголков мира. Во снах она могла снова ощутить то, что вряд ли уже когда-нибудь увидит.       Она брела по узким улочкам грязного квартала, где халупы громоздятся друг на друга, а камни под ногами покрыты толстым слоем помоев. Не было слышно ни звука, лишь где-то вдалеке море билось о скалы, и ветер прогонял пески сквозь город, словно караван. Она не узнавал то место, где брела, оно было похоже на все вольные города, и в то же время ни на один из них. Тишина — редкость на шумном востоке, и всегда несет в себе угрозу. Эллия никогда не видела безлюдных улиц. Даже в самое жаркое пекло они кишели бедняками, оборванцами, торговцами и, редко, богачами. Толстосумы предпочитали прятаться по своим кибиткам, укрываясь от палящих лучей и пронырливых воров. Но здесь не было никого, будто все вымерли, и во всем мире осталась она одна. Принцесса шла и шла, держась ближе к стене, боязливо заглядывая за каждый поворот, за каждый угол. Наконец, спустя дюжину поворотов, сотню ступеней, и несколько тупиков, через которые пришлось перелазить, рискуя свернуть себе шею, она оказалась у берега моря. Каменная гавань была пуста. Ни один корабль не стоял пришвартованным у берега, ни один человек не проходил через самое сердце портового города. Но больше всего ее напугало море. Воды его, на глазах девушки, окрашивались в кровавый цвет. Сначала они были бледно-розовыми, словно молодые лепестки роз, потом стали алыми, а затем багряными, почти черными. Они тяжело разбивались о высокий берег, орошая ее темными каплями. Ей захотелось отшатнуться, но ноги не слушались ее. Красная пена сгущалась, захлестывая мощенную камнем набережную, подступала к ногам, грозя поглотить и девушку, и пустынный город, и весь мир. Из кровавой пены с шумом и криком, какого она никогда в жизни не слышала, вылетел громадный дракон. Чешуя его была чернее драконьего стекла, глаза блестели гранатами, а клыки его и зубы были в крови. Он застилал собой все небо, отбрасывая громадную тень. Девушка заткнула уши и зажмурилась, его рев был настолько силен, что оставленная людьми стеклянная утварь и окна трескались и осыпались, падая на брусчатку. Чудовище сделало пару кругов в небе, прежде чем устремилось вверх, разинув свою страшную пасть. Дракон проглотил солнце, и на мир обрушилась тьма. Эллия не знала, существует ли она до сих пор, существует ли хоть что-то. Беспроглядная, абсолютная и вязкая тьма поглотила все. Она хотела было поднести к лицу руку, но так и не поняла, существует ли ее рука. Она попыталась сделать шаг, но не почувствовала под собой камня. Тишина и тьма, вот все, что было реально. — Ночь темна и полна ужасов, — проговорила она, удивляясь собственному голосу, и тому, насколько отчетливо он прозвучал.       Она проснулась в той позе, какой ее настиг сон прошлой ночью. Спину, шея и руки затекли, неприятно отдавая болью. Кое-как она встала, позвала свою верную служанку и приняла ванну. Больше находиться в добровольном заточении было невозможно. Две другие девушки помогли собрать растрепанные волосы в тяжелые косы, безропотно вытерпев все упреки, какими их осыпала недовольная дорнийка. Она и сама не могла понять, откуда в ней скопилось столько раздражения и злости. С нарядом все обстояло сложнее. Легкие яркие ткани она больше не могла видеть. А почти все ее платья были сшиты как раз из подобных. С большим трудом она откопала на дне сундука темно-серое бархатное одеяние. Оно плотно облегало фигуру девушки, и как кстати смотрелось в декорациях мрачного Севера. Закончив с многочисленной шнуровкой, служанки подали ей янтарный кулон, в форме солнца, с которым она редко расставалась. По рассказам дяди Оберина, он принадлежал ее покойной матери, и был последней связью Эллии с ней. Кожаные перевязи легли поверх платья, удерживая тяжелый плащ из черной грубой шерсти, подбитый мехом горностая. Вполне довольная собственной персоной, она покрутилась перед зеркалом и тяжело вздохнула. Она собиралась словно на бой. Но то, что ждало ее за дверью, могло оказаться в сто раз хуже любой кровавой бойни.

***

      Джон отыскал ее на северной стене Винтерфелла. Она стояла, обдуваемая всеми ветрами, глядя в заоблачную даль. Чересчур драматично. Но ей так хотелось. Хотелось стоять на холоде, хотелось глупой театральности, хотелось, что бы он нашел ее именно такую и именно здесь. Эллия знала, что он идет сюда, чувствовала, как он остановился за ее спиной, нерешительно сжимая кулаки, но не стала оборачиваться, давая ему возможность собраться с духом. — Эллия, — тихий хриплый голос позвал ее, но она будто бы и не слышала. — Эллия! — настойчиво повторил он, и ей пришлось развернуться к нему лицом. Наигранно медленно она подняла на него свои печальные глаза, чуть склонила голову, изображая милую овечку, пытаясь затронуть хоть что-то в его душе. По его лицу не трудно было догадаться, в каком смятении находится Король Севера. Наконец выдержав достаточную паузу, она поприветствовала его. — Мой король, — сладким тихим голоском пропела она, присаживаясь в реверансе. Может быть, в детстве она и уступала в изяществе Сансе, но сейчас она была грациознее любой девушки севера. Сноу молчал. Нерешительность сменялась застенчивостью, смущение уступало место бессилию. Наверно, ей было даже жалко его, но помогать ему совершенно не хотелось. — Что вас привело сюда, мой король? — подчеркнутая вежливость явно бесила Джона, желваки запрыгали на его скулах, а взгляд его помрачнел. — Я знаю, — с трудом выдавил он из себя, овладев собой. — Что знаете, мой король? — слишком уж переигрывала она с невинным голосом, отчего слова отдавали ядовитой иронией. — Пожалуйста, перестань. Это не игры, — тон, с каким он произнес последнюю фразу, не терпел возражений. Пришлось подчиниться. Да и сама она понимала, насколько глупо это выглядит. Молчание опять повисло в воздухе. Носком сапога Эллия чертила странные линии на снегу. По меньшей мере, прошла вечность, прежде чем Джон опять заговорил. — Мой ребенок не будет бастардом, — выпалил он то, что с самого начала крутилось на языке. — И что ты предлагаешь? Выпить мне лунного чая — и дело с концом? — она боялась, что он захочет избавиться от ее дитя, а саму вышлет тем же вечером куда подальше. — Что ты! Нет. Конечно нет, — Джон приобнял ее за плечи, отчего девушка недоверчиво покосилась на него. — А что тогда? — прищурившись, она смотрела на него, не зная, то ли бросаться ему на шею, то ли бежать от него, как от огня. — Я женюсь на тебе, — он потупил взгляд, точно мальчишка. — Но ты меня не любишь, Джон, — Эллия покачала головой и отвернулась, боясь расплакаться. — Если бы это было при других обстоятельствах. Если бы все было не так. О, боги, ты сделал бы меня самой счастливой женщиной. Но ты меня не любишь, — холод забирался под одежду, заставляя ежиться, покрываться гусиной кожей. Девушка сжала замерзшие руки под плащом, пытаясь задержать хоть немного тепла. — Ты был прав, мне надо было уехать, надо было вообще не приезжать. Позволь мне уехать сейчас, — она быстро прошептала последние слова, чтобы голос не дрогнул, чтобы не выдать своего волнения, не показать слабости. Только боги знали, как ей хотелось сейчас броситься в его объятья, прижаться к последнему в ее жизни родному человеку. — Ты будешь несчастен. И сделаешь несчастной меня. Так неправильно! — Мой ребенок не будет бастардом! — одним движением он развернул ее и, заглядывая в самую глубину черных глаз, повторил с едва заметным надрывом, — Мой ребенок не будет бастардом, Эллия! Ты не знаешь, что это такое, ты не знаешь, каково быть чужим в собственной семье, быть вечным гостем, ненавистным последышем, всегда у обочины чужой жизни. Ты не знаешь! — У тебя хотя бы была семья, — горькая усмешка скользнула по губам. Несколько мгновений они стояли, обоим было неловко, оба пытались овладеть своими чувствами, эмоциями. Оба пытались быть взрослыми. Но что-то не очень выходило. — Прости, — Джон убрал руку с ее плеча, попятившись. — Я не должен был кричать на тебя.       Принцесса молчала, глядя на отдалявшуюся фигуру, и ей было тошно. Тошно от того, что все так получилось, тошно от того, что она вела себя как дура, тошно от того, что Джон был прав. Она так хотела быть с ним, всегда, везде, всю свою жизнь. Теперь ей представилась такая возможность, но она не была рада. В глубине души она знала, что из этого союза не выйдет ничего хорошего. Лорды Севера никогда не будут ее уважать, а Джон никогда ее не полюбит. Эллия не северянка, и никогда ей не станет, роди она хоть дюжину северных детей. Она — дочь солнца и жаркого пламени. Даже взращенная в угрюмых стенах Винтерфелла, девушка была чужой для истинных его обитателей.

***

      В своем солярии Эллия обнаружила Сансу. Леди Старк сидела возле окна, а в руках ее был пустой кубок.       Она хотела было уже прошмыгнуть в еще не захлопнувшуюся дверь, но Санса уже обернулась. Проклиная все на свете, дорнийка попыталась придать своему лицу наиболее спокойный вид. — Санса! — самым дружелюбным голосом окликнула ее Эллия. — Что привело тебя? Что-то случилось? — полуулыбка на ее лице подрагивала, выдавая волнение. — Ты сама знаешь, что привело меня, — опять лед, застывший, серый, мрачный лед. — Я не стану играть в твои игры. Хватит! Ты не смеешь мне угрожать, Санса. — Я и не угрожаю. Я предупреждаю. Ты уедешь. Сегодня же, — принцесса не ожидала, что ей будут приказывать, тем более в таком тоне. На секунду она опешила, исказившиеся черты лица выражали крайнее недоумение. — Я Эллия Мартелл, последняя из Мартеллов, принцесса Дорна. А ты Санса Старк, или Ланнистер, или Болтон? Не тебе мне приказывать, — слова вылетали прежде, чем Эллия успевала подумать. Но что бы она ни говорила, все разбивалось о ледяной взгляд леди Старк. — Ты совершила ошибку, Эллия, и я тебе ее не прощу. У Джона не должно остаться наследников. Он может быть Королем Севера, Белым Волком, кем угодно. Но прежде всего он будет моим братом. Моим верным волком. Пусть сражается в битвах, пусть ведет людей. А править буду я. А после меня будут править мои наследники, — каждое ее слово было продумано, взвешено, вымерено. — Тебе и твоему ребенку здесь не место. Если хочешь, чтобы он жил — уезжай сегодня. И осторожнее, кто знает, что может оказаться в твоем вине.       Санса поднялась из кресла, показательно вылив остаток напитка на пол. Эллия не шелохнулась, она даже не заметила, как хлопнула дверь, как гулкие шаги раздались по коридору. Девушка осталась одна, но ей казалось, что холодные голубые глаза все еще смотрят на нее. Она слышала ледяной голос, от которого веяло смертью, он нес действительную угрозу. Принцесса, опустошенная, разбитая, присела на край кровати. Тонкие руки тряслись, отдавая серебряным звоном колец и браслетов.       Когда ночь опустилась на замок, девушка уснула в нетопленной комнате, не раздеваясь, укрывшись под кучей одеял. Она не хотела подпускать служанок Сансы, а ее собственные куда-то запропастились. В другой день она бы бросилась их искать, но сегодня была слишком поглощенная ужасом. Среди ночи, когда она полностью отдалась во власть снов и кошмаров, в дверь громко постучали. Напуганная больше сном, чем резким звуком, Эллия вскочила с постели, и отворила покои. На пороге стоял один из стражников. Он что-то неразборчиво тараторил, сопроводив принцессу во внутренний двор. И там она наконец поняла. На деревянном помосте были свалены три растерзанных тела. — Миледи, мы нашли их возле леса, когда стемнело. Видимо на них напали волки, или еще кто похуже. Мы не хотели вас будить, но командующий стражей приказал сообщить немедленно. Лица разглядеть невозможно. На их одежде был знак вашего дома, и мы подумали, что это ваши люди, — пробубнив все скороговоркой, мужчина испуганно смотрел на лицо дорнийки. В свете факела черты ее приобрели устрашающий вид. Скулы впали, под глазами образовались глубокие тени, но ничто не выдавало ее эмоций. Ледяная маска. Почти как у всех северян. Наверно ее приобретаешь, только заплатив жизнью близких людей. — Похороните их, — бросила она через плечо, собираясь уходить. — Но король приказал сжигать все тела, — нерешительно возразил тот же человек. — Тогда сожгите, — ее голова качнулась, как бы подтверждая уже сказанное. — Разведите огромный костер, я хочу, чтобы его было видно всем в этом проклятом замке.       Это было предупреждением, несомненно. Трое ее людей справились бы с любым зверем, разве что леди Старк заперла их безоружных, опоенных вином, в псарне своего мертвого мужа. Слишком уж Болтон стала Санса, вытравив из своей души все старковское.