Winter has come

      В помутневшем отражении стоит совсем другой человек. Эллия больше не узнает себя. Каждое утро, едва забрезжит рассвет, она подбегает к желтоватому, покрытому слоем пыли зеркалу, скидывает с себя тонкую завесу прозрачной ночной рубашки и крутится во все стороны. Маленькие грудки округлились до размера спелого яблока, все резкие углы стали плавными, острые края бедер стали округлыми. Тело девчонки стало телом женщины, мягким, спелым, волнующим. Чрево ее еще не вздулось, только небольшой бугорок, пониже грудей и повыше паха, напоминает, какой ценой далось ей такое превращение. В такие минуты она почти любуется собой, почти счастлива от того, что скоро подарит этому миру новую жизнь. Когда суровые, жесткие, северные ткани, такие же, как и северные люди, их носившие, скрывали под собой фигуру, ей требовалось почти ежеминутно касаться своего живота рукой. Это стало привычкой, необходимостью. Без этих прикосновений она не верила, что в ней растет другой человек.       Разглядывать свою душу было не так приятно. Беспутная девочка, что жила лишь ради себя для себя и во имя себя, где же ты теперь? Прячешься по закоулкам темной, сломленной души, или шатаешься в беспамятстве, позабыв кто ты? Принцесса, что любила персики больше всего в этом мире, принцесса, руки которой всегда были в их липком сладком соку, что с тобой стало? Что сделал с тобой этот суровый, гибельный край? Что любишь ты теперь, принцесса? Любишь ли ты бескрайние снега, от которых слепит глаза, любишь ли ты тишину и покой этого замка, что стал твоей темницей? Кто же ты теперь? Загнанная лань, испуганно озирающаяся по сторонам, страшащаяся свое собственной тени?       Как странно находить пустоту. На том самом месте, где раньше все было расставлено по полочкам: мысли, желания, принципы, цели. Как странно было найти там пустоту. Тлеющий уголек гнева не мог согреть промерзшее нутро. Давным-давно какой-то умный, а может и не очень, человек сказал ей, что гнев рождается лишь от бессилия и злости. И того и другого в ней было предостаточно. В себя она заглядывает украдкой, боясь заблудиться в этих дебрях, что таятся за бескрайней чернотой глаз. Там только тьма. Беспросветная. Беспробудная. Солнце покинуло ее, забыло дорогу в далекий, заброшенный уголок души маленькой женщины, девушки, девочки. Страхи живут внутри, тянут свои изуродованные лапки, пытаются выползти из помутневших зрачком, будто орда ядовитых пауков.       Тьма не мертва. В ней живут самые страшные, самые ужасные монстры. Мурашки бегут по оливковой коже, от холода затвердевают нежные соски ее грудей. Стоило бы накинуть на себя халат, позвать служанку, растопить камин. Но она глядит как завороженная на изменившееся тело, на покореженную душу. Сколько еще должно пройти часов, прежде, чем ее тело совсем окоченеет от холода? Где-то там далеко ее милый мальчик, нет, уже мужчина, превращается в зверя, рвет плоть своих врагов, упивается их кровью, разве что не пожирает их тела. А может он уже лежит хладным трупом под грудой таких же остывших кусков искалеченной плоти?       Нет, он не имеет права умирать там. Если он должен всему миру, то пусть будет должен и женщине, что носит под сердцем его дитя. Он просто не может оставить ее одну. Стоило только подумать о Джоне-мертвеце, как волна злости вернула ее на землю, на холодный каменный пол.       Эллия еще раз прикоснулась к своему животу, ей хотелось думать, что малыш, там внутри, всё чувствует, ощущает. Приятный жар накрыл ее от этой мысли. Кем бы ни был этот ребенок девочкой, или мальчиком, но она должна спасти его, защитить, укрыть. О, она будет любить его больше всех на свете, даже больше, чем отец. Джон сможет полюбить этого ребенка только когда возьмет его на руки, увидит в первый раз, почувствует вес небольшого свертка, в котором будет течь его кровь. Но Эллия любит его уже сейчас, когда они так близки, когда они единое целое, и уже не будет никого ближе, чем это дитя.       Она покажет ему или ей весь мир. Величественную Стену на Севере, дремучие болота Перешейка, каменные, одинокие острова железнорожденных, широкий, разгульный Простор с его изобилием, величественные земли Штормового Передела, причудливое Орлиное Гнездо, песчаные дюны Дорна, великие пирамиды Вольных городов, бескрайнее дотракийское море, а может и развалины древней Валирии, ужасный Край Теней и страшный город Асшай, но только из далека, в пол глаза, не приближаясь.       Красный Змей, дядя Оберин, всегда мрачнел, когда речь заходила о его сестре. История другой Элии Мартелл всем была известна. Она была не самой красивой девушкой жаркого Дорна, но Безумный Король выбрал ее своей невесткой. В прекрасного Рейегара невозможно было не влюбиться, и она влюбилась, отдавая всю себя ему и его детям. Говорили, что она не давала их даже нянькам. Сама возилась с ними, сама укладывала спать, сама кормила и купала. Сама смотрела, как Григор Клиган размозжил их милые головки о стены Красного Замка. Наверное, она была чудесной матерью. Но этого недостаточно, нужно быть сильной, нужно иметь армию, войско, крепкий замок, который никто не возьмет осадой. Да только вот и этого может не хватить. Боги могут забрать твое дитя в любой момент, когда им захочется, и тут уж никто не им не помешает. О, сколько бед и горестей может встретиться в жизни ее дитя! Как же ей стать матерью, если она даже свою собственную мать не знала?

***

Эллия заплетала косу, когда в ее покои вошел слуга.  — Леди Старк желает вас видеть, — ледяным голосом сообщил он. Эллия тут же вскочила с темного кресла, в котором сидела. Может быть, случилось что-то с Джоном? Думать о чем-то другом она не могла. — Я провожу вас, миледи, — едва успел проговорить слуга, семеня за вылетевшей из дверей девушкой.       Эллия так торопилась, что не успела даже запахнуть свой наряд. Под тяжелой шерстью развивался тонкий лен нижнего платья, а ветер раздувал выбившиеся локоны. Она стремительно пересекала двор, когда слуга окликнул ее. Санса ожидала ее не в своих покоях, и даже не в Великом Чертоге. Санса ждала ее в крипте.       В детстве Эллия в отличие от других детей, не любила это зловещее место. Они могли там играть, бегать, пугать друг друга или повторять сказки старухи Нэн, но Эллия никогда туда не спускалась. Уж лучше быть в одиночестве, чем среди каменных статуй Королей Зимы. Но однажды все-таки она пересилила страх и спустилась. Тогда Джон Сноу, на удивление веселый, уверял ее, что нашел в крипте какую-то жутко интересную вещь, сейчас она уже и не вспомнит, что это было, но тогда любопытство взяло верх. Стоило ей только дойти до крайней статуи, за которой начинался ряд пустых могил, как чьи-то руки затащили ее в темноту. Руки принадлежали, конечно же, Роббу. На пару с Джоном они заливались безудержным смехом, а вот Эллия не разделяла их веселья. Она визжала и вырывалась, и, в конце концов, укусила Робба за руку, чтобы тот, наконец, выпустил ее. Но вряд ли Санса решила поиграть.       Мартелл все же подчинилась и спустилась в мрачную крипту. Как жаль, что в этот раз рядом не было Джона. Каменные статуи смотрели все так же сурово, а холод все так же кусал лицо. Она заметила леди Старк почти в самом конце, перед статуей Эддарда Старка. Подойдя ближе, Эллия не решилась окликнуть Сансу, а осталась наблюдать за ней неподалеку. Наконец она заметила дорнийку и направилась к ней. — Ты хотела меня видеть? — холодный взгляд речных глаз прожигал девушку изнутри. — Что-то случилось с Джоном? — Нет, от него не было вестей, — Медные локоны замерли возле смуглого лица. — Я не за этим звала тебя. — О, так ты решила меня убить, как символично, — Эллия попыталась съязвить, но вышло как-то не очень. — Если бы я хотела тебя убить, то точно не здесь. Я не трону тебя. Ты вполне в состоянии сама себя прикончить. Все враги находятся в твоей собственной голове. Ты обвиняешь меня в угрозах, всем вокруг говоришь, что я хочу тебя убить. Но я даже, ни разу не была в твоих покоях, — Санса говорила, а принцесса не могла ничего понять. Голова кружилась, взгляд мутнел. Может все это был лишь сон? Может она говорит правду? Привиделось, примерещилось, показалось? Она попыталась что-то сказать, извиниться, пробормотала что-то неразборчивое и бросилась наружу.       Не понимая ничего, она добежала до заветной двери, казалось, за одно мгновение. Неужели она сходит с ума? Наваждение, навязчивые мысли, все это так глупо. Девушка сползла по стенке, обхватив голову руками. «Как отличить сон от жизни?». Все так глупо, все так глупо, ты так глупа, девочка. Она пробыла в своих покоях до самой ночи, запершись и не открывая никому. Когда наконец пришел сон, перед взором опять стояла девушка с ржавыми волосами. «Я тебя не трону. Ты сама в состоянии себя прикончить. Ты сама в состоянии…».

***

      Джон вернулся через несколько дней. Живой. Мрачный. Угрюмый. Обычный Джон. Если бы не все эти чертовы приличия, то Эллия бросилась бы ему на шею, с рыданиями или радостными воплями. Но вежливо склонила голову и присела в реверансе.       Приготовления к свадьбе завершились спустя пару недель. Все гости прибыли, всех разместили по соляриям, кому не хватило места в замке, возле стен разбили шатры и устроили в тавернах неподалеку. Все вокруг кишело людьми. Лязг тренировочных мечей, веселый хохот, звон кубков. Стены сурового замка давно уже не слышали так много счастливых голосов. В Великом Чертоге каждый день закатывали пиры, люди веселились, и казалось, забыли, что Зима уже наступила, что главный бой, бой живых с мертвыми, еще впереди. Джон сидел на зимнем престоле, иногда даже улыбался, посмеивался грубым северным шуточкам, и тоже, казалось, был счастлив. По правую руку от него сидела Санса, которая вовсе не была злой, опасной, угрожающей. Милая улыбка на ее красивом лице могла сделать кого угодно самым счастливым человеком в мире, и она дарила эту улыбку каждому. Глаза Талли смотрели дружелюбно, словно тихие воды, ласкали своими волнами. И только один человек в этом зале, а может и на всем Севере, был мрачнее зимних туч. Эллия блуждала потерянным взглядом по лицам незнакомых людей. Голоса в голове не смолкали, путали, сбивали с толку. То ли они принадлежали всем этим лордам и леди, то ли были из другой, далекой, южной жизни. Как странно, как непонятно. В забытье она нежно поглаживала свой живот. — Дядя, а что ты привезешь мне? — Не знаю, моя принцесса, а что бы ты хотела? — Привези мне платьице, какие носят на Яшмовых островах. И персиков! Привези мне, обязательно, персиков! — требовательный голосок веселит смуглого мужчину и своей огромной рукой, тот взъерошивает черные кудри на детской голове. — Хорошо, моя принцесса. — Хорошо, — отзывается чей-то другой хрипловатый голос справа.

***

      Черной, черной ночью, когда даже звезды с луной не решаются показаться на небе, хрупкая девушка покидает свои покои. Легкие шелка не подходят для Зимы. Но шерсть в Дорне не носят. Ее фигуру обрамляют сотни оранжевых невесомых складок. Под грудью их перепоясывают черные скрещенные ремешки. Тяжелый парчовый плащ, с вышитым солнцем и копьем, пока еще лежит на ее плечах. Она идет по освещенной дорожке, одна, ощущая величественность этой ночи, ощущая, что эта ночь все изменит. Впереди идет мужчина, лицо которого она смутно припоминает. Вроде бы этот старик был одним из знаменосцев еще при лорде Эддарде. Они приближаются к богороще. Возле сердца-дерева скопилось много людей, но лица их скрыты во тьме. Фонари освещают лишь одно лицо, лицо человека, что станет ее мужем. — Кто предстал перед Старыми Богами в эту ночь? — голос Джона будто бы не принадлежит Джону. — Эллия из дома Мартелл, — отвечает за нее старый голос северного лорда, наверное, у всех северян такие чистые, словно лед, и громкие, будто гром голоса. — Женщина взрослая, законнорожденная и благородная, она явилась, чтобы просить благословения богов. Кто пришел, чтобы взять ее в жены? — Джон, из дома Старков. Лорд Винтерфелла и Король Севера. Кто отдает ее? — Виман из дома Мандерли, который знал ее еще воспитанницей лорда Эддарда.       Солнце с копьем ниспадает в снег. На плечи ложится лютоволк, и шершавые губы, с замершими на них снежинками, касаются ее губ. Пировать будут еще долго, своды Великого Чертога не раз содрогнуться от громких речей, радостных возгласов и поздравлений. Но все это уже ее не касается. Джон ведет ее в свои покои, теперь уже их покои. Понять бы по его лицу, счастлив ли, огорчен ли, безразличен ли? Джон молчит, и она молчит, и все так торжественно, так нереально. Его руки касаются ее плеч, его глаза глядят в ее глаза. — Я постараюсь быть хорошим мужем, — это клятва. И она значит гораздо больше, чем все клятвы пред древними богами, утонувшими, огненными и семерыми. Его губы касаются ее напряженного лба. Он защитит ее, он должен. Теперь она может прижаться к нему, может быть слабой, может не защищаться от всего мира.       Сегодня он не притронется к ней. Да это и не нужно, доказательство их союза уже зреет внутри, набираясь с каждым днем сил, вырастая, готовясь явиться в этот жестокий мир. Ее огонь обжигает его кожу, даже не касаясь. Под теплым одеялом жарко. Они засыпают вместе, словно дети, уставшие от долгих игр. Только вот сны их неправильные, печальные, жестокие.       Маленький волчонок показывает видения своего отца. Подсмотренная сцена, первое воспоминание, никогда всплывающее в памяти. Красивая женщина, с темными волосами и серыми глазами зовет кого-то измученным голосом. Слов не разобрать, все размыто и неярко. Вокруг нее стоят две фигуры, копошатся, утирают ей лоб. А она зовет, не умолкая, будто от этого зависит чья-то жизнь. Зовет и зовет, упрямая. Образы становятся совсем неразличимы. В кромешной темноте лишь слышен ее голос, необъяснимо родной, мягкий, приятный. Остается лишь голос и кровавое ложе. Кровавое ложе. Кровавое ложе. Кровавое ложе.